Это они ещё не знают, что бывает и хуже, когда на тебя в любой момент сверху может свалиться граната или разрывной снаряд. Они не видели, как нужно учиться аккуратно ходить по земле, внимательно всматриваясь под ноги, чтобы ненароком не наступить на маленький «лепесток», после разрыва которого люди теряли конечность, а то и жизнь, заливая землю своей кровью.

Война — суровый учитель и не знает жалости. Её основной закон — умри, если слаб, и убей врага, если ты его сильнее, хитрее и хладнокровнее. Некоторые заменяют хладнокровие жестокостью, но это не работает в бою, святой бой требует от воина напряжения всех сил и самоотдачи, когда смерть летает вокруг шелестом разрывающейся шрапнели, гудит лопастями квадрокоптера, что висит и днём, и ночью над головой. Свистит звуком пули или мины, и тихо горит, как белый фосфор, яркими, праздничными гирляндами опускаясь вниз, сжигая всё живое и неживое своими белёсыми щупальцами.

Ты спишь в блиндаже, а где-то за сотни километров от тебя тяжело стартуют из пусковых контейнеров тупоносые ракеты, что через десяток минут обрушатся на этот самый блиндаж или общежитие, где ты заночевал в надежде на безопасность. И своими ударами они смешают всё: плоть, битый кирпич, железную арматуру, вынуждая её потом торчать ржавыми безвольными усами, словно оплакивая всех, кто лежит под разбитыми бетонными плитами.

Это очень страшно: умирать вот так, в бетонной коробке, среди разбитой мебели, разорванных и горящих в яростном пламени вещей, в последние мгновения своей жизни понимая, что тебя найдут не сразу, если это вообще случится, а когда найдут, чтобы передать тело родственникам для предания земле, к тому времени могут остаться только кости и обрывки военной формы, и больше ничего. Лишь память тех, кто тебя знал и когда-то любил, и всё ещё помнит, останется с тобой до той поры, пока не станет и их.

Воспоминания о прежней жизни нахлынули так резко, что мне стало дурно, зло оскалившись, я поднялся на крышу, пройдя мимо дежурящего в ночную смену охранника. Зло зыркнув на него, я остановился на плоской поверхности и поднял глаза на мерцающие высоко в ночном небе чистые и яркие звёзды.

Сколько раз я вот так же стоял на крыше какого-нибудь дома и смотрел вверх, невольно любуясь таинственными мигающими огоньками ночных светил, мечтая о том, что когда-нибудь люди полетят к звёздам, станут осваивать новые планеты, взаимодействовать с неведомыми инопланетянами. А сейчас я внезапно понял: нет, не полетят люди никуда, останутся на своей планете, убивать друг друга в войнах, разовых конфликтах, ненавидеть по расовым или национальным признакам, а то и по конфессиональным или культурным различиям.

Невозможно переделать человеческую природу: человек есть хищник, умный, коварный и иногда запредельно жестокий, убивающие подчас не ради еды или самки, а просто так, ради развлечения или доказательства своего мнимого или настоящего превосходства. Всё это я знал и раньше, но отчётливо понял именно сейчас, когда за мной стали охотится.

Тот взгляд, которым меня одарил американец, уезжая прочь, говорил о многом, он выражал жгучее желание найти и убить меня самым мучительным способом. Что же, я встретил сильного хищника, готового мучить и убивать, о таких я слышал на той войне, с которой попал сюда, и у меня даже имелись свои счёты к этим, с позволения сказать, людям.

Они видимо считают, что я для них всего лишь добыча, может трудная и непростая, но добыча. Я же считаю себя защитником своей земли, пусть всего пару месяцев назад я не знал ни о ней, ни о людях, живущих здесь. А теперь я готов защищать, как себя, так и свою землю от хищников, и для этого мне придётся на время стать похожим на них, и даже превзойти их во многих качествах, кроме одного. Кроме жестокости.

У меня нет иного пути, как уничтожить всех, кто захочет отобрать мою жизнь и нападёт на асьенду. Возможно, это и к лучшему, ведь надо с чего-то начинать, и слава сильного бойца и воина должна бежать впереди меня по всей округе, а не плестись далеко позади. К тому же, явившись на собрание плантаторов, мне предстоит разговор с серьезными людьми, и речь пойдет о том, что конкретно я могу и чего стою, а не разглагольствования о моих безвременно почивших родителях.

Тут я вспомнил о постоянных напоминаниях со стороны разных людей о том, что нужно поговорить с представителем святой католической церкви, это явно неспроста, я не верю в подобные совпадения, отучился в них верить лет с тридцати. Я реалист, и понимаю, если настойчиво говорят одно и то же, значит, имеется определённый интерес к тебе, о котором нужно узнать и заранее подготовиться, вот тогда есть шанс что-то получить и не оказаться игрушкой в чужих руках. К чему сейчас явно намечаются предпосылки.

Так я раздумывал, вглядываясь в плотную тьму, а звёзды продолжали так же перемигиваться в ночном небе, показывая неповторимый рисунок звёздной карты, и мои мысли потекли в обратную сторону. Думаю, что за эту неделю многие люди из прислуги гасиенды и окрестных селений посмотрели на меня по-новому, а у меня есть цель, и я стану стремиться к ней наперекор всему. Несмотря на оболочку, человек я другой, и воспитан иначе, и менталитет у меня чисто русский, а не испанский или мексиканский.

Ночную тишину вдруг нарушил резкий металлический щелчок, и я мгновенно распластался на плоской крыше, выставив наготове один из револьверов.

Снизу и сбоку послышались глухие звуки ругающихся между собой бойцов ночной смены. Захотелось наорать на них, и я бы это обязательно сделал, если не въевшаяся с давних пор привычка не шуметь и не привлекать к себе лишнего внимания, ведь за усадьбой наверняка следили, пусть и с большого расстояния. Об этом мне периодически докладывали мальчишки-дозорные.

Ночью они не дежурили на установленных местах, поэтому я не знал, насколько близко враги могли подкрадываться к гасиенде.

Выждав ещё немного, я спрятал револьвер обратно в кобуру и тихо спустился вниз, неслышно перебираясь к месту, откуда послышалась странная возня. Спустившись к входу, я кивнул охраннику и сделал ему знак следовать за мной, обнажив при этом оба револьвера.

Время уже приблизилось к двум часам ночи, спать мне не хотелось, в это время я часто обходил выставленные по периметру гасиенды посты, проверяя своих людей и организацию дежурства. До сегодняшнего дня всё было тихо, никто не пытался проникнуть внутрь территории гасиенды, но прошла уже неделя напряжённого ожидания, подтачивая терпение моих бойцов, потому нападение могло произойти в любой момент.

Враг ведь тоже нетерпелив, и долго тянуть с нападением не станет, ожидание ему невыгодно, да и американцы любят делать всё быстро, решая дела грубо и напористо. Тонкие интриги и выдержанное ожидание подходящего момента — это не про них, так скорее поступят французы или итальянцы, возможно, немцы и англичане, а гринго — продукт совершенно иной, потому я не расслаблялся, ожидая скорого нападения. Жаль, что сегодня я не прихватил с собой двустволку, но ничего, сейчас разберусь с непонятными звуками, а потом схожу за ней в свою комнату.

Я украдкой передвигался вдоль здания, пользуясь тем, что почти сливался с окружающим пейзажем в моей новой, защитного цвета одежде. За мной, сильно отстав, шёл охранник, следуя приказу, он старался не шуметь, но и не старался передвигаться скрытно. Я уже почти поравнялся с деревом, когда услышал чей-то судорожный всхлип. Тело среагировало само, и через мгновение я уже лежал на земле, скрываясь в жухлой траве.

Охранник уловил моё движение и резко остановился, перехватив ружьё для стрельбы, и в тот самый момент всё и началось. Я увидел яркий росчерк винтовочного выстрела, а затем до меня донёсся уже его звук, хлёсткий и резкий. В тот же миг, получив пулю в грудь, охранник покачнулся и, выронив из рук винтовку, стал медленно валиться на землю.

— Вперёд! — гаркнули из-под кроны дерева на ломаном испанском, и спустя несколько секунд оттуда выскочили двое. Перелезая через невысокую ограду, на территорию гасиенды со всех сторон стали просачиваться и другие нападавшие.

Я замер, сердце бухнуло, на мгновение остановилось, а затем заколотилось так часто, как я думал, не сможет работать никогда. Мне не приходилось убивать противников в бою, сапёр — мирная профессия, хоть и опасная, и относится к военным специальностям, но одно дело — мины обезвреживать, и совсем другое — во врага стрелять, как к этому не готовься, всегда оказывается полной неожиданностью.

Несколько мгновений я боролся с собой, параллельно доставая из кобуры второй револьвер, и только громкий щелчок взводимых курков и метнувшиеся в мою сторону стволы винтовок в руках бандитов не оставили мне ни малейшего шанса на какое-либо сомнение. А ля гер ком а ля гер, либо ты — либо тебя.

Мою фигуру в защитном костюме было трудно различить, скорее меня только услышали, и потому не выстрелили сразу на поражение. Это дало небольшую фору и, приподнявшись, я принялся стрелять с правого револьвера.

— Бах, бах, бах, бах! — «смит и вессон» исправно выдал порцию свинца, и оба бандита, в которых я стрелял, кажется, упали. Увидев, что попал, я не остался на том же месте, а бросился к зданию гасиенды.