— Ты чудо, — сказал наутро Платон. — Но… понимаешь, нам нужно время… брак, он ведь на всю жизнь. И не стоит спешить. Благо, нравы ныне не те…

Об их романе не знали.

Догадайся кто, ее бы живо выдворили из госпиталя, поскольку слишком уж завидным женихом был Платон, чтобы отдать его в руки какой-то там. Евлампия не обольщалась.

…новая беременность началась с тошноты.

Та накатывала вдруг, вместе со слабостью, с головокружением, оставляя одно лишь желание — прилечь. Вокруг появились запахи.

Резкие.

Сладкие.

Горькие. Кислые. Всякие и сразу. От них не было возможности избавиться. Они преследовали Евлампию, укутывали удушающими облаками, и от них ее выворачивало.

…она не хотела оставлять этого ребенка.

Она чувствовала, что страсть Платона уже остывала. И собиралась принять неизбежное расставание смиренно. Евлампия и говорить-то не хотела, но…

Сам понял.

— Бывает, — сказал Платон, хмурясь. — Что ж… мой ребенок не будет незаконнорожденным.

— Я не уверена, что… нам стоит… вместе…

— Глупости.

Как многие иные целители он точно знал, что лишь его мнение есть единственно правильное. А Евлампия… Господь видит, она хотела сказать правду, но…

— Его сестра меня сразу невзлюбила. Признаться, я обрадовалась, узнав, что Платон сирота, но… оказывается, свекрови бывают разными. И она с первого взгляда дала понять, что не такую жену хотела бы для брата. А я… будь я одна, я бы согласилась. Я бы отступила. Как-нибудь перетерпела бы… но… — старуха лежала с закрытыми глазами, и Анна не могла отделаться от ощущения, что эта женщина мертва.

Она ходит.

Разговаривает.

Она дышит и молится, но меж тем она мертва и уже давно.