Почему она не беспокоится?

Так ли верит в скорое спасение?

Он взлетел в седло, и жеребец присел, готовый подняться в свечку. Он затряс головой, запрял ушами и принял в галоп, с места, будто чувствуя настроение всадника.

– Ты шею-то не сверни! – донеслось в спину.

Не свернет.

Как-нибудь… не свернет.

Грохотали подковы, высекали искры из камня, еще немного и сама дорога вспыхнет.

…дома.

Улицы.

Люди.

Небо из хрусталя и луна на витрине. Собственная тьма, которая обволакивает коня, входит в тело его, меняя. Так быстрее.

Так надежней.

Где-то сбоку рявкнул выстрел, но тьма поглотила пулю и ответила. Тонкой нитью скользнула она в разодранный воздух, чтобы нырнуть в черную утробу дула, чтобы развернуться там, оплести металл, сжирая его. Далекий крик заставил Глеба обернуться.

Ничего.

Ночь темна. А покойники… покойники случаются. Не следует злить некроманта. Он услышал эхо этой смерти и привычно вобрал в себя силу. Кольнуло сожаление: убивать было не обязательно. Но… он устал притворяться терпеливым.

Понимающим.

И просто устал.

Еще улица.

И конь спотыкается, хрипит, падая на мостовую, он перекатывается, норовя подмять под себя всадника, но Глебу удается спрыгнуть раньше, чем истрепанные тьмой лошадиные бока касаются камня. Он уходит от вспышки пламени, а у жеребца не получается.

Конь визжит.