М-да. Стоило ли взрослеть, чтобы понять, что жизнь есть балаган, а Светлейший в нем — директор?

«Семерочка» оказалась старым корытом, а шкипер — неопрятным типом с потрепанной подзорной трубой, болтающейся на груди поверх некогда изумрудного суконного камзола. Суетящиеся со швартовыми и парусами матросы были под стать: в обносках, заросшие и диковатые. На этом корыте не предполагалось пассажирской каюты, и Дайму достался закуток старшего помощника: три на четыре шага, подвесная койка, сундук и лампа с полудохлым жуком под потолком, за который Дайм цеплялся макушкой.

— Завтрак для вашей светлости на кубрике, — щербато осклабился шкипер и, покачнувшись, подмел воображаемой шляпой палубу, уверенный, что блещет изящными манерами.

«Все же Парьен издевается», — подумал Дайм, увидев дергающего себя за бороду кока и овсяную кашу с солониной на покрытом серой тряпкой столе. Но, попробовав, переменил мнение: от такого завтрака не отказался бы и сам император — если бы прежде, чем есть, закрыл глаза.

— Вы это, вашсветлсть, не думайте, — пробурчал кок, подавая удивительно ароматный чай. — Наша «Семерочка» только с виду тихая, а как пойдет, никто не угонится. Она ж на синем жемчуге, родимая.

Дайм чуть не поперхнулся. Такое корыто на синем жемчуге? Да одна жемчужина стоит больше, чем вся шхуна вместе с командой. А кок тем временем продолжал:

— …потому и не продает ее. Триста восемь лет, во как. Кому она нужна, суша эта? Уж лучше мы так, по воде. С воды оно все красивше будет. Чего мы там, на суше, не видали…

— Так, говоришь, за шесть дней будем?

— Лет сто назад дошли бы за пять, но «Семерочка» уже не так бодра, как раньше.

— А покажи-ка мне, любезный, пузырь, — велел Дайм.

— Как же… это ж… — вытаращил глаза кок. — Сердце «Семерочки»! Шкипер с меня шкуру того.

— Воздух и разум, вторая категория, — улыбнулся ему Дайм, предъявляя Цветную грамоту.

Оригинал, как и положено, хранился в Конвенте, а оптическая копия, заверенная тем же Конвентом, могла быть активирована в любой момент безо всякой физической привязки, одним лишь желанием. Крохотный фокус, доступный даже шерам условной категории — и единственное возможное для них управляемое проявление дара.

Вместо ответа кок вытаращил глаза еще больше и быстро-быстро закивал.

— Ну что, идем. — Дайм встал, попутно отметив изумительно ровный ход шхуны.

Конечно же, кок повел его сначала к шкиперу. Тот изрядно поломался, даже рекомендация Парьена и грамота второй категории не произвели на него должного впечатления. Уж очень он боялся за свою «Семерочку» — что немудрено, если учесть, что рассказанная коком байка о корабле, подарившем команде бессмертие, была чистой правдой. Как и то, что заночевав на суше, любой из команды это бессмертие потеряет. Но дар убеждения Брайнонов сделал свое дело, и шкипер, кряхтя и ворча о том, что никому нельзя доверять в наше неспокойное время, провел Дайма в кормовое отделение трюма и отпер обитую бронзовыми полосами и зачарованную как банковское хранилище дверь.