Превосходная писчая бумага марки «Сондерс» по три пенса за лист здесь запросто соседствовала с мятыми, пожелтевшими, вырванными Бог весть из каких блокнотов и тетрадей листами. Страницы из ежедневников, разглаженные листы оберточной бумаги, выцветшие от времени газеты…

Но человек на кровати, казалось, не делал никаких различий. Ему было все равно на чем писать. Исписав очередной лист и не проведя даже взглядом по написанному, будто доподлинно зная об отсутствии ошибок, он молча отбрасывал его — и принимался за новый, упавший перед ним. Он писал не вдохновенно, как пишут в порыве страсти, забыв обо всем на свете, а механически и монотонно, как автоматон, что лишь усиливалось неживой атмосферой его холодной каменной кельи.

Уилл сделал еще один несмелый шаг, силясь разобрать написанное, но вдруг остановился, будто врезался в невидимую преграду, и Лэйд отчетливо заметил, как заплясал его взгляд.

— О Господи!

— В чем дело? — небрежно осведомился Лэйд, — Что заставило вас помянуть Господа всуе? Если запах, не переживайте, через какое-то время его почти не различаешь…

— Его тело, мистер Лайвстоун! Его… Ох…

— А вот содержимое желудка лучше оставить при себе, — строго заметил Лэйд, — Китобои не очень-то часто грешат уборкой, у них вообще посредственные представления о гигиене, так что здешнюю атмосферу можно испортить надолго. Чего вы так перепугались, хотел бы я знать? Неужели и в мистере Хеймнаре вы видите опасность? Вот уж дело! Это самый безобидный малый во всем Лонг-Джоне…

— Его руки… — голос Уилла точно потух, обратившись едва различимым бормотанием, — Господь Бог, его руки… Его ноги…

Кожа Хеймнара из-за отсутствия солнечного света, заточенная в постоянной подземной влажности, выглядела бледной и рыхлой, как трухлявая древесина, оттого в скверном освещении не сразу можно было разглядеть детали. Однако, стоило приблизиться на несколько футов к кровати, к которой, точно к пыточному орудию, был привязан писец, как делались видны детали — детали, которые заставили Уилла отшатнуться в сторону с широко выпученными глазами и прижатой ко рту ладонью.

Тело Хеймнара было угловатым и коротким, похожим на необтесанную прелую корягу с острыми корнями, только что вытащенную из земли. Корягу, которую уже успели обрубить, оставив на месте двух ног и левой руки короткие, покрытые багровой рубцовой тканью, культи. О том, что операции эти были сделаны не добровольно и не стерильным ланцетом хирурга говорило бесчисленное множество шрамов, оставленных этой ампутацией, столь густых, что в некоторых местах походили на разбухшие мозоли.