Скрип.

Тяжелые мерные шаги. Сколько же он весит, подумал Лэйд, ощущая как слюна во рту делается тягучей и густой, точно еловая смола. Фунтов, должно быть, четыреста, не меньше[202], настоящий исполин, по сравнению с которым даже он, Лэйд Лайвстоун, сойдет за тощего мальчишку.

Пять пуль, подумал он, жестко фиксируя локоть и готовя его к отдаче. Пять тяжелых пуль системы Адамса весом по двести двадцать пять гран[203] на таком расстоянии свалят даже несущегося во весь опор быка, не то что самоуверенного толстяка. Если только…

Скрип.

Совсем рядом. Выждать еще секунду — и тогда уж наверняка. В голову, промеж глаз. Вышибить поганые мозги на стену и…

Что-то шевельнулось в дверном проеме. Что-то слишком массивное для человеческой фигуры. Человекоподобное, но скроенное так странно, что Лэйд замешкался. Его сбитые с толку рефлексы, заставившие указательный палец вновь вплавиться в холодную сталь спускового крючка, будучи не в силах распознать цель, не могли подать команды.

А потом существо, хрипло выдохнув, протиснулось в дверной проем и Лэйду вдруг показалось, что его сознание съеживается внутри черепа до размеров маленькой едва пульсирующей искры, окруженной космическим холодом пустого пространства.

Он не знал, где и при каких обстоятельствах родилось это существо, обосновавшееся в «Ржавой Шпоре» с уходом членов клуба и сделавшееся его хозяином. Но знал, что оно родилось не в человеческой утробе, хотя когда-то могло именоваться человеком. Его искаженные черты были отчетливо человекоподобны, но лишь все вместе, в совокупности друг с другом, потому что по отдельности были чудовищно гипертрофированы, избыточны и пугающе нечеловечны — как у гротескной скульптуры, высмеивающей само устройство человеческого тела.

Он был огромен — настолько, что ему пришлось пригнуться, чтобы огромная голова, украшенная парой мощных закрученных рогов прошла в проем, не задев притолоки. Огромен и чертовски тяжел.

Не четыреста фунтов — все шестьсот[204], механически прикинула та часть рассудка Лэйда, что осталась не придушена ужасом и теперь вхолостую крутила невидимые и бессмысленно щелкающие рассудочные шестерни, не связанные более с телом. И отнюдь не жир. Под алой, гладкой и лоснящейся, как сырое мясо, кожей отчетливо были видны мышцы, чье расположение лишь местами соответствовало человеческой анатомии, по большей части они крепились к костям, которых не было в человеческом скелете. Эти мышцы ворочались на своих местах, напоминая жирных узловатых угрей, въевшихся под кожные покровы и копошащихся под ней, извиваясь и переплетаясь друг с другом. Чудовищная мощь, отвратительная в своем гипертрофированном сверхчеловеческом строении — так мог выглядеть Адам, заключенный на тысячи лет в ад, где Люцифер в порыве своей садистской страсти истязал его, перекраивая сотворенное некогда Господом тело, придавая некогда совершенным чертам изуверское и в то же время нечеловечески-изящное строение.