— Это тела, Уилл. Мертвые тела, только и всего.

— Но они… они…

Нет, приказал себе Лэйд, не думать. Не воспринимать это разумом, напротив, спрятать его подальше, оставив снаружи лишь тигриный оскал не рассуждающих инстинктов. Иначе мгновенно закружится голова, навалится слабость, выскользнет из груди и так слабое дыхание.

— Выпотрошены, как индюки. И, по всей видимости, довольно давно. Теперь ясно, что это за запах… Единственное, что вы можете сейчас сделать, чтоб не ухудшить нашего положения, это сохранять спокойствие.

Много, несколько десятков. Двадцать? Тридцать? Возможно, и больше, он не хотел считать. Не тела — торсы, лишенные конечностей и голов. Вот почему он не сразу понял, на что смотрит, приняв эти изувеченные останки за части гобелена.

Все вскрытые, напоминающие вывороченные наружу мясистые бутоны какого-то огромного цветка, только лепестки не яркие, как у каланхоэ или хлопчатника, а серые, сухие — лепестки из человеческой кожи, растянутые на небольших вбитых в стену гвоздях. Под этими лепестками видны были пожелтевшие тонкие кости — ажурные клетки ребер, вытянутые тростинки позвонков, искривленные пластины тазов, расщепленные на острые листовидные осколки.

Кто бы ни проводил вскрытие, едва ли им руководил медицинский интерес. Нет, понял Лэйд, сохраняя противоестественное спокойствие, от которого его самого подташнивало, этих несчастных, распятых на стене, точно на огромном стенде, не касался ланцет хирурга. Что-то более небрежное и, судя по всему, наделенное огромной силой. Несмотря на то, что он отчаянно пытался перекрыть в разуме те ручейки, по которым он получал информацию, он не мог не замечать деталей — жутких деталей, которые его инстинкт понимал совершенно четко и безошибочно. Переломанные кости, лопнувшие ребра, оборванные мышцы и свисающие, точно сухие бечевки, сухожилия. Чтобы сотворить с человеческим телом нечто подобное, надо обладать огромной силой. И, пожалуй, огромной злостью.

Эти несчастные не были дичью, хмуро подтвердил выпустивший когти тигр внутри его сознания. Их убили не из голода. Мяса, съежившегося и высохшего, накачанного консервирующими и бальзамическими составами, не касались ничьи зубы.

Тошнотворный спазм намертво заблокировал глотку, противясь тому, чтобы втянуть в легкие переполненный миазмами разложения воздух. Лэйд потратил несколько секунд, чтобы восстановить дыхание. Запах… Вот откуда этот запах был знаком ему. В аптечной лавке доктора Фарлоу ему приходилось ощущать нечто похожее — гнетущую вонь формалина, смешанного с медицинским спиртом и карболкой. Даже не в самой лавке, а в каморке позади нее, где доктор Фарлоу в тщательно закупоренных банках хранил законсервированные препараты, бывшее его гордостью — двухголовых мышей, вздувшиеся огромными опухолями внутренние органы и прочие причудливые обрезки жизни, нашедшие упокоение не в земле, а в бесцветной жидкости внутри стеклянных саркофагов.