Бывали и более тревожные случаи. В другой раз скряга Маккензи выставил в счет старого долга бутыль контрабандного голландского женевера[210] на можжевельнике — и они так словно гульнули, что он очнулся лишь спустя два дня с головой, гудевшей как церковный колокол. Мало того, многочисленные обстоятельства свидетельствовали о том, что на его долю выпало немало приключений, которые его память по каким-то причинам не удосужилась сохранить. Так, манжеты его изорванной сорочки были покрыты причудливейшей рунической вязью, написанной, без сомнения, его собственной рукой и представлявшей собой гремучую эклектическую смесь из охранных кабалистических и, теософских формул, на прогулочной трости явственной отпечатались следы зубов, которые определенно не принадлежали ни человеку, ни собаке, а на носовом платке остались пятна засохшей крови — при том, что ни одной раны или пореза на его теле не сохранилось. Чем он занимался той ночью? В какое дьявольское приключение оказался втянут? Насколько близок был к смерти? Этого Лэйд знать не хотел, но с тех пор старался проявлять осторожность по части выпивке — осторожность, которая, как и все существующие в мире правила, нет-нет, но иногда нарушалась.

Вот и сейчас… Лэйд застонал, чувствуя, как вокруг него из жестких колючих волокон сплетается мир, мир жесткий и зловонный, состоящий из великого множества твердых углов, которыми он, этот непрошенный и недружелюбный мир, болезненно упирается в его, Лэйда, измочаленное тело.

Где это они гуляли вчера? Неужели вновь в «Глупой Утке»? Ох, когда в последний раз ему было так скверно? Надо кликнуть Дигги, пусть принесет сельтерской воды и рюмку хереса. Знаток человеческой души, мудрый мистер Хиггс, говорил, одна рюмка хорошего выдержанного хереса позволяет излечить любую хворь за исключением любви и налоговых выплат.

Нет, подумал Лэйд, с трудом вылавливая отдельные мысли из грязного бурлящего водоворота, похожего на сток из забитой грязной посудой раковины, это не любовь. По крайней мере, в моем возрасте стоит воздержаться от любви, после которой ноют на своих местах зубы и трещат ребра, она не доведет до добра…

— Дигги? — собственный язык показался ему вымазанной в дегте сухой тряпкой, которую вкрутили ему в глотку, точно фитиль, — Мисс Прайс?

Он лежал на чем-то жестком и твердом, судя по шероховатостям, которые ощущал щекой, на чем-то вроде обструганных досок. Неужели на полу? Вот уж точно славно погуляли… Еще более странным было то, что он по какой-то причине не мог подняться — напрягшиеся для усилия руки почему-то не изменили положения тела в пространстве.