— Что? — жестко спросил Доктор Генри.

— Мне кажется… Наверно, это все вздор, но мне кажется…

— Что?

Он усмехнулся — устало, как висельник, преодолевший бесчисленное количество ступеней, поднимаясь к эшафоту, и испытавший при виде ждущей его петли какое-то болезненное, долго вызревавшее в душе, удовлетворение.

— Возможно, это шалость моего разыгравшегося воображения. Проклятая мнительность. Просто в последнее время я замечаю странные вещи. Ничего конкретного, просто… Странные отзвуки, странные оттенки, странные голоса… Это невозможно передать, можно ощутить лишь обнаженными нервами. Что-то сродни щекотки от чужого дыхания, что иногда возникает в пальцах. Запах скисшей сдобы. Привкус дикого меда с нотками табака. Шершавость захватанного руками бархата. Ледяная капель на стекле. Ветер, дующий со всех сторон сразу. Вонзившиеся под кожу ноты. Я чувствую все это и… Иногда мне кажется, что если это не фокусы нервной системы, а… Вдруг это знак?

— Знак? — тревожно спросила Графиня. Ее глаза сделались похожими на блестящие черные ягоды из коктейля, — Знак чего?

— Знак того, что мы привлекли внимание того, с кем пытались бороться все эти годы. Вы знаете, о ком я. Его внимание.

Графиня прижала ладонь ко рту, но даже этот рефлекторный жест испуга ее мягкие руки сделали вызывающе искусительным, почти страстным.

— Почему вы так говорите? Почему? Боже мой… Скажите, что это шутка! Что это ваша обычная никчемная дурацкая шутка, Ортона!

— Возможно, — пробормотал Поэт, тряхнув грязными волосами, — В последнее время я сам не свой. Три ночи без сна, да еще опий…

Он стал задыхаться, не в силах выжимать из себя слова. Под бледными и тонкими, как растянутые рыбьи пузыри, веками, задергались глазные яблоки.

— Вы устали, — Графиня мягким кошачьим движением приникла к нему, взяв под острый локоть, — Устали, как и мы все. Немудрено. Годы отчаянья, надежд и иллюзий. Годы томительной неизвестности и изощренных пыток воображения… Это все морок. Страшный морок, не более того. Не истощайте себя, мой милый, довольно с нас того, что нам и так довелось пережить. Забудем об этом.

Доктор Генри молча смотрел, как Поэт содрогается в ее объятьях — тощая человекоподобная кукла, обтянутая бледной сатиновой кожей.

Мы выжали себя досуха за эти два года, подумал он. Бросались с головой в волны океана, принадлежащие огромному чудовищу, силясь найти в них крохотную жемчужину, вновь и вновь захлебывались, выбираясь на берег с пустыми руками. Все наши теории — остроумные, сложные, элегантные — превращались в прах на наших ладонях. Никто из нас не достиг успеха. Никто из нас не может даже сказать, что сумел сделать удачный шаг на выбранной им стезе.