— Клуб «Альбион» — не наше детище, Доктор. Это ваше творение. Ваше уродливое дитя, зачатое не в любви, а в страхе и гневе. Ваш жертвенный агнец, которого вы желали скормить Новому Бангору вместе со всеми нами, вымолив самому себе пощаду. Вы хотели дать ему жизнь с нашей помощью, но теперь сами видите — в нас самих этой жизни почти не осталось…

— Вздор! — Доктору Генри показалось, что он выдыхает из легких не слова, а обжигающее пламя, — Не смейте так говорить, Ортона! Не смейте!

— Иначе что? — Поэт усмехнулся, но кривая улыбка, прежде оживлявшая его кислое острое лицо, в этот раз показалась лишь скользнувшей по скулам тенью слабого мотылька, — Сдадите нас Канцелярии? Мне плевать. Я свое уже отбоялся. Довольно, Доктор. Впрочем, мне, наверно, все равно стоит вас поблагодарить. Представление получилось захватывающим, хоть и порядком затянулось.

Поддерживаемый под руку молчащей Графиней, он вышел. Доктор Генри не сразу понял, что остался в одиночестве. Он огляделся. Пустая комната вдруг показалась ему столь огромной, что закружилась голова. Эта комната помнила дыхание чужих людей, казалось даже, будто в ней застыли призраки их призраки — прозрачные слепки четырех сидящих за столом людей.

Но их не было. Он остался один.

Как это несправедливо устроено, отрешенно подумал Доктор Генри, машинально бросив взгляд в сторону окна, будто надеясь увидеть там, на улице, четыре удаляющиеся силуэта, но, конечно, ничего не увидел — окно было надежно заколочено досками. Несостоявшийся отец вынужден стать могильщиком своего погубленного детища.

Доктор беспомощно огляделся. Крепкая дверь, заколоченные окна, прочные запоры. Когда-то это место казалось ему крепостью. Крепостью, в которой можно было держать оборону. Сейчас, когда ее покинули последние защитники, крепость превратилась в тюрьму. И даже запах сделался тюремный, затхлый, смердящий.

Нет, «Альбион» никогда не был моим ребенком, подумал Доктор Генри, бессмысленно глядя в заколоченное окно, почти не пропускающее света. Моими детьми были вы четверо. Люди, с которыми я по доброй воле соединил свою судьбу.

Боящаяся сама себя Графиня, ищущая спасения в любви. Самоуверенный Пастух, отчаянно пытающийся удержать ситуацию в руках и привыкший полагаться лишь на себя. Ворчливый Архитектор, который ощущал себя чужим для окружающего мира еще до того, как сделался частью Нового Бангора. Вздорный и болезненно насмешливый Поэт, привыкший причинять себе боль не меньше, чем окружающим…

Эти люди доверились ему, вручили ему свои судьбы — в ситуации, когда не доверяли даже сами себе. И вот, к чему он их привел. Сперва вдохнул надежду, а после выпил всю кровь и растоптал. Быть может, вытянул те силы, которые были необходимы им, чтоб сопротивляться. Погубил их, своих единственных последователей.