Это существо не могло выжить, понял Лэйд, ощущая внезапное облегчение, отчасти постыдное, но искреннее. Оно было изувечено не родовыми травмами и не болезнями матери, оно было изувечено одной только своей противоестественной природой. Глазные яблоки были слишком велики, чтоб уместиться в голове и выпирали наружу, отчего кости черепа лопнули по шву. Внутренние органы не сформировались, многие из них так и остались полупрозрачными пузырями, прилепившимися друг к другу, словно виноградины в кисти. Сплющенные и сросшиеся кости торчали в разные стороны из тела.

Оно не могло родиться, это несчастное дитя Великого Алого Дракона. Он был прав, договор с Ним с самого начала был никчемным. Ни одна женщина в Новом Бангоре не могла бы выносить в своем теле чего-то подобного.

Роттердрах мягко провел по мутному стеклу пальцем, словно лаская свое не рожденное дитя. Потом взял другую банку, в глубинах которой покачивалось что-то больше похожее на глубоководную плотоядную рыбину — зубы-иглы, горящие холодной желтой злостью глаза, выпавшие из требухи переплетенные щупальца…

— Он обманул меня, — произнес Роттердрах глухо, вглядываясь в содержимое своих стеклянных сокровищ, — Даровал мне тело монстра и позволил самолично уничтожить душу. Сгноить ее в этой оболочке, отравив собственными страхами и надеждами. Он забавлялся, наблюдая за тем, как я пожираю сам себя, превращаясь в чудовище из числа тех, что прежде боялся. Но кое-чего Он не знал, а может, не предвидел… Измываясь надо мной, Левиафан впервые совершил ошибку, за которую вынужден будет расплачиваться. Я боялся Его — это верно. Я ненавидел Его — с той первой минуты, как ступил на берег Нового Бангора. Но именно этой бесконечной пыткой древняя тварь родила во мне новое чувство, которое отныне ведет меня, и это чувство уже не соткано страхом. Я больше не боюсь Левиафана. Я не желаю бежать от Него — в каком бы обличье ни пришлось это делать. Я желаю Его уничтожить.

Роттердрах сдавил банки своими узловатыми алыми пальцами. Захрустело стекло, на пол плеснуло консервирующим раствором. Но Роттердрах продолжал сжимать кулаки, не обращая внимания на хлюпанье и выдавливающиеся между пальцами рыхлые комки розово-серой плоти.

— И знаете, что, мистер Уильям? Впервые у меня для этого есть не только желание. Впервые у меня есть подходящее оружие.

— Какое оружие? — слабым голосом спросил Уилл.

Чудовище усмехнулось ему в ответ.

— Вы.

* * *

— Я никогда не сделаюсь оружием в чьей бы то ни было руке, — с достоинством возразил Уилл, — Понимаю, вы ведете свою войну с островом. Как и мистер Лайвстоун. Не мне судить, кто ее развязал и кто больше преступлений совершил, однако смею заверить — ни одному из вас не удастся втянуть меня в нее. Я исследователь и быть оружием не желаю. Какие бы идеи, побуждения и мысли не двигали тем, кто его сжимает.