Мои волосы отпустили. Я рухнула наземь, обессиленная, давясь от кашля, волосы еще тлели, а надо мной уже с ревом вздымалась новая волна ярости. Но вдруг эта волна умалилась, а свирепый рев превратился в тонкий писк; пронзительно завыл зимний ветер, и всюду разлился холод, столь же жгучий, как пламя. Все, что горело, погасло: угли помертвели и почернели, свечи утонули в непроглядном мраке. Только два тускло-алых диких глаза еще светились у меня над головой.

Я вдохнула, и воздух оказался чистым, морозным, точно после метели, и он исцелил мою обожженную кожу и саднящее горло. Из темноты донесся голос Зимояра:

— Узы разомкнуты, Чернобог; по высокому волшебству и по честному уговору я свободен! — Эхо от его голоса металось меж стен. — Ты не можешь более удерживать меня здесь. Беги, или я навеки угашу твое пламя и брошу тебя погребенным в грязи.

Раздался еще один сдавленный крик ярости, и алые глаза исчезли. Кто-то грузно протопал по темному коридору. Я прикрыла глаза и свернулась на каменном полу, вдыхая свежий зимний воздух.

* * *

Магрета меня убаюкала, и я вздремнула еще немного: очень уж я устала, и все тело ломило. Меня разбудил внезапный порыв ветра, который ворвался сквозь открытые балконные двери. Я встала и пошла посмотреть. В свете развешанных по стенам дворца факелов я толком ничего не видела. В лицо мне повеяло холодом, и я вдруг поняла, что Зимояр освободился. И еще я сразу поняла, что это Мирьем его выпустила. Не знаю уж, как ей это удалось, но она это сделала, я не сомневалась.

Гнев во мне не пробудился, только страх. Ее выбор мне понятен, хоть это и не мой выбор: она не захотела кормить огонь. Я тоже не очень-то хотела, но она сняла оковы с зимы, чтобы не пачкать рук. Снова пойдет снег — если не нынче вечером, то утром, — и все, что зацвело и зазеленело, погибнет.

А следом погибнет многое. Утром ко мне приходили за хлебом голодные звери — бока у них были совсем впалые. Долго они не протянут. Если бы не внезапно выросшие зелень да ягоды, моему отцу ввек не устроить бы застолья, подобающего герцогу. А ведь отец расстарался как мог. На столе не красовалась зажаренная целиком туша кабанчика или быка: дичь и скот сейчас слишком тощие, чтобы похваляться ими на пиру. Пришлось зарезать скотины вдвое больше против обычного. Я видела, как музыканты подолгу макали хлеб в пустую похлебку, потому что хлеб был твердый, как камень. И это пир в доме у герцога — свадебный пир княжны! Что же тогда ставят на стол за городскими стенами, в домах победнее?

Но что предпринять, я не знала. Зимояра мы сковали только с помощью Мирьем, да и то еле-еле управились. Второй раз он нам не дастся. Хорошо бы Мирьем заключила с ним договор, о котором говорила при встрече — договор, чтобы удержать зиму. Но снежинки, кружившиеся на ветру, говорили мне, что нет, она ни о чем не договорилась, не успела. Завтра утром повалит снег, и тогда прежнее веселье горожан выплеснется в мятеж, едва только улицы расчистят. А если их не расчистят — значит, мы все обречены на голодную смерть в наших хижинах, домах и дворцах. Сумеем ли мы сделать огромное зеркало, чтобы через него прошло целое войско? Однако зимоярские охотники косили смертных воинов своими сияющими серебряными клинками как траву на поле. Мы вызовем зиму на бой и сложим о самих себе песню. Да только народ наш песнями сыт не будет.