И тогда из трактира и из дома пановы Людмилы повытаскивали столы и стулья, расставили кувшины с крупником и сидром, и все стали пить за наше здоровье. Кайюс не пришел, и его сын тоже.

Меня так и разбирало любопытство: с чего они вдруг решили, что мы погибли? Но спрашивать мне не хотелось. Вместо расспросов я достала письма панова Мандельштама и раздала всем, кто сидел за столом. А письма для тех, кого с нами не было, я вручила священнику, чтобы тот им передал. И тут уж все чуть не запрыгали от радости и даже выпили за здоровье панова Мандельштама.

Потом мы отправились в дом Мандельштамов и погрузили все добро в повозку. Панова Гавелите одна во всем городе нам не обрадовалась. Наверняка она зарилась на коз и кур пановы Мандельштам и возвращать их не собиралась. Но про царское письмо она уже прослышала, как и все вокруг, поэтому нас с Сергеем впустила.

— Вон те Мандельштамовы, — только и сказала она, тыкая пальцем на самых хилых коз.

Но я поглядела ей в глаза и ответила:

— Как не стыдно!

Я пошла и забрала правильных коз, Мандельштамовых и наших, и мы привязали их к повозке. И кур я тоже забрала, усадила их в ящик. Мы забрали всю мебель и все, что стояло на полках, и упаковали очень старательно. А счетную книгу мы завернули в одеяло и аккуратно подсунули под сиденье.

Мы со всем покончили и уже могли отправляться. Но Сергей молча сидел на козлах и с места не трогался. Я поглядела на него, а он сказал:

— Как думаешь, его похоронили?

Я не ответила. Не хотелось мне вспоминать о папане. Но Сергей о нем думал, да и я-то думала, чего уж там. Так и буду весь свой век изводиться: мол, лежит он там, на полу, не погребенный. Еще, чего доброго, Стефан изводиться начнет. В наших-то мыслях папаня так и останется на полу, даже если совсем рассыплется. Поэтому я и сказала наконец Сергею:

— Поехали похороним.

Мы пригнали повозку к нашему прежнему дому. В поле колосилась рожь. Ее глушили сорняки, никто ведь поле не пропалывал, но она все равно вымахала высокая, зеленая. Мы оставили повозку там, чтобы козы и лошади пощипали ржи, а сами отправились к белому дереву. Мы вместе положили руки на дерево. Но дерево молчало. Матушки там больше не было. Белое дерево возле нашего лесного домика тоже с нами не разговаривало. Матушке больше не было нужды говорить с нами из дерева, потому что у нас теперь была матушка Мандельштам и она говорила за нашу матушку.

На ветвях росли серебряные цветы. Мы сорвали шесть штук и положили по одному на матушкину могилку и могилки пятерых младенчиков. А уж после мы пошли в дом. Папаню и впрямь никто не похоронил, но все оказалось не так уж страшно. Сюда наведывалось зверье из леса, так что остались одни лишь кости да обрывки одежды. И даже духа тяжелого не было, дом-то стоял открытый. Мы припасли мешок: туда-то мы и сложили все останки. Сергей взял лопату. Мешок мы отнесли назад, к белому дереву, выкопали там могилу и погребли отца рядом с другими могилами, которые когда-то выкопал он сам. А я навалила сверху камень.