Даже сейчас, рассказывая тебе свою историю, я его ненавижу. Ненавижу всем сердцем и буду ненавидеть всегда – ибо во имя сатаны он уничтожил все, что было мне дорого, отнял у меня моего Амадео, отобрал тех, кто находился под моей защитой, сжег палаццо, где хранились плоды моих фантазий.

Я начал повторяться, не так ли? Прости меня. Ты, конечно, понимаешь все тщеславие, всю бесконечную жестокость поступка Сантино. Ты, конечно, понимаешь, с какой разрушительной мощью он изменил течение жизни Амадео...

А в том, что течение его жизни бесповоротно изменится, я не сомневался уже тогда, когда лежал рядом с саркофагом. Понимал, потому что у меня не было сил вернуть своего ученика, не было сил спасти обреченных смертных мальчиков, которым были уготованы немыслимые пытки, не было сил даже выйти на охоту.

А если не выходить на охоту, как я обеспечу себя целительной кровью?

Я упал на пол комнаты и постарался утихомирить боль обожженной плоти. Я пытался только дышать и думать.

Я услышал Бьянку. Бьянка была жива.

Бьянка даже привела людей спасать наш дом, но он был безнадежно разрушен. Снова война и мародерство лишили меня прекраснейших вещей, которыми я так дорожил: я потерял книги, потерял записи – все мои дневники.

Сколько часов я пролежал так, не знаю, но когда я приподнялся, чтобы снять крышку с саркофага, то обнаружил, что ноги меня не держат. Сгоревшими руками мне не удалось даже приподнять крышку. Только силой мысли я наконец сдвинул ее с места, и то недалеко.

Я опять устроился на полу.

Мне было слишком больно двигаться.

Есть ли надежда пересечь мили, отделявшие меня от Священных Прародителей? Я не знал. И не мог без риска покинуть свое укрытие, чтобы выяснить.

Тем не менее я мысленно вызвал образ Тех, Кого Следует Оберегать. Я помолился им. Я представил себе Акашу как живую, как настоящую.

– Помоги мне, моя царица, – прошептал я вслух. – Помоги. Направь меня. Вспомни, как ты говорила со мной в Египте. Вспомни. Поговори со мной. Никогда еще я не страдал так, как сейчас.

И тут у меня вырвалась старая колкость, старая, как сами молитвы.

– Кто будет ухаживать за вашим святилищем, если я не восстановлюсь? – спросил я. Я дрожал от горя. – Акаша, любимая! – шептал я. – Кто будет поклоняться тебе, если я погибну? Помоги мне, направь меня, ведь по прошествии веков однажды ночью я могу тебе понадобиться! Вспомни, кто так долго о тебе заботился?

Но что толку говорить колкости богам и богиням?

Всей силой Мысленного дара я обратился к заснеженным Альпам, где построил тайное святилище.

– Моя царица, скажи, как мне попасть к тебе? Не может быть, чтобы столь страшное событие не нарушило твой безмолвный покой. Неужели я прошу слишком много? Я мечтаю о чуде, но не представляю себе, как оно произойдет. Я молю о милосердии, но не помышляю о том, в чем оно проявится.