Полицейский составлял протокол об огнестрельном ранении, и Крейн расслышал, как врач говорил ему, что выстрел был произведен издалека, пуля с калибром от.32 до.38 раздробила орбиту глаза, проникла в череп и вышла возле уха; височная доля задета, но пока нельзя сказать, насколько сильно, хотя «застывание», положение рук раненого, признак нехороший; нет, сам себе нанести это ранение он не мог.

Закончив разговор с врачом, полицейский направился мимо Крейна к Диане, сказал ей несколько слов, и она поднялась и направилась вслед за ним по застеленному ковром коридору.

Крейн вернулся туда, где сидел Оззи.

– Она, наверно, скажет, что в Скэта стрелял кто-то из моих знакомых.

Оззи вздохнул и потер лоб, испещренный старческими пигментными пятнами.

– Нет, сынок. Она понимает, что если связать с делом кого-нибудь из другого штата, то в дело наверняка включится ФБР, а это значит, что ей с сыновьями будет еще труднее уехать.

Крейн сел, взял свой стаканчик – пришлось держать его двумя руками, потому что одна слишком сильно дрожала, – и отхлебнул.

– Жаль, что мы не можем позволить ФБР подключиться ко всей этой истории.

– Это точно, – согласился Оззи. – Объяснить им, что все это – эпизод битвы за то, кому быть магическим Королем-рыбаком на следующий цикл, и что сумасшедший отыскал ее, руководствуясь игральными картами и географической картой Польши. А они, конечно же, и не подумают прибегнуть к программе защиты свидетелей или аресту для обеспечения безопасности.

Допив кофе, Крейн взял оставленный Дианой журнал и сам углубился в изучение картинок, иллюстрировавших процесс создания жаровни для барбекю. Он пытался представить, как он, и Оззи, и Диана, и двое мальчиков жарят гамбургеры, перекидываются фрисби, а когда стемнеет, уходят в дом, чтобы посмотреть кинокомедию «Большой» или еще какое-нибудь кино на видеокассете, – но это было все равно что рисовать себе повседневную жизнь Древнего Рима.

Диана и полицейский вернулись, он проводил Диану к кушетке, и она села.

Полицейский посмотрел на Крейна.

– Вы Скотт Крейн, второй раненый? – Он был моложе Крейна, с усами, которые, наверно, сделались бы почти невидимыми при более сильном свете, но он был совершенно спокоен, будто ему каждую ночь приходилось беседовать с матерями подстреленных детей.

Крейн попытался показать, где находилась перевязанная рана, хорошо заметная сквозь прореху в рубашке, но рука у него так тряслась, что он предпочел уронить ее на колено и просто сказал:

– Да.

– Вы не могли бы пройти со мною?

Крейн снова поднялся и направился вслед за полицейским в маленькую комнатушку, находившуюся немного дальше по коридору. Полицейский плотно прикрыл дверь, а Крейн окинул взглядом помещение. Его подчеркнутая безликость – кушетка, пара стульев, мягкий свет лампы, стоявшей на столе рядом с телефоном, – казалась совершенно неуместной в больнице. Ему пришло в голову, что он спокойней чувствовал бы себя, если бы разговор происходил в углу какого-нибудь белого коридора и все время прерывался из-за проносящихся мимо врачей и медсестер, везущих каталки с укрепленными на них капельницами.