Крейн выдохнул, кивнул, снова повернулся к Трамбиллу и, с трудом сглотнув, нагнулся, чтобы подобрать револьвер.

– Ладно, – простонал Трамбилл; его бледное лицо блестело от пота под лучами яркого солнца, пухлые кисти сжались в кулаки. – Последнее желание! Позвоните по этому номеру… скажите ему, где… мое тело. Три-восемь-два…

– Нет, – перебил его Крейн, поднимая дрожащими руками блестящий, как зеркало, револьвер. – Откуда я знаю, какое колдовство он сможет сотворить с твоим трупом. – Он часто моргал, стряхивая наворачивавшиеся на глаза слезы, но голос его звучал твердо. – Лучше будет, если ты сгниешь здесь, станешь пищей для птиц и жуков.

– Не-е-е-т! – Несмотря на смертельную рану, Трамбилл взревел так, что ужасающий рокочущий звук, казалось, заполнил всю пустыню и сотряс высокое небо. – Только не тощий, только не тощий, только не…

Крейн подумал об Оззи и о Диане, которых убил этот человек.

И нажал на спуск.

«Бам».

– Тощи-и-и-ий…

Бам. Бам. Бам. Бам.

Щелк.

Горячий воздух плоской пустыни не откликался эхом на выстрелы. Крейн опустил руку с револьвером, где кончились патроны, и ошалело уставился на испещренное алыми пятнами тело, распростертое на песчаном дне пересохшего ручья.

Потом укатанный грунт дороги оказался у Крейна прямо перед лицом, между выставленными вперед руками, и его начало рвать желчью с остатками «коки», которую он пил за завтраком.

Когда же он сумел повернуться на бок, то увидел сквозь слезы, что Мавранос открыл заднюю дверь кузова автомобиля и уже прилаживает домкрат под спущенное колесо.

– С этим я справлюсь, – сказал Мавранос. – Но почему бы тебе, Пого, не попробовать скатить этот «Камаро» в овраг? У меня есть пара кусков брезента, которые можно было бы набросить на машину и привалить, для верности, камнями. Нам не повредит, если об этой истории узнают не сразу, и почему-то мне кажется, что ребятишки, которые только что смылись, не станут жаловаться в полицию.

Крейн кивнул и неуверенно поднялся на ноги.

Через пятнадцать минут они медленно ехали по той же дороге обратно, направляясь к шоссе. Мавранос рассеянно бранился по поводу того, что могло случиться с подвеской из-за этой гонки. Крейн покачивался на пассажирском сиденье и смотрел на потрескавшиеся камни пустыни, пытаясь ощутить мрачное удовлетворение тем, что смог отомстить за Оззи, или гордость за столь удачный выстрел в толстяка, или хоть что-то, кроме воспоминания об ужасе, переполнявшем его, когда он снова, и снова, и снова нажимал скользкий от пота спусковой крючок.