– Это было для пари, – сказал Сигел. Его голос звучал теперь хрипло и скрипуче, и Крейн взглянул на него. Загорелая кожа сходила со щек Сигела, обнажая грубый голубой коралл. – А это для… иллюстрации.

Муха снова опустилась на кубик и вгрызлась в сахар. Крейн даже слышал чуть слышное похрустывание.

– Она знает, что сахар отравлен, – прохрипел Сигел, – но не понимает, что этот самый. Она видит только сладкую съедобную сторону и не знает, что в ней скрывается тот же самый яд.

В меркнущем свете казалось, будто на кубике мерцают точки, как будто белая краска; потом мерцающие отметки превратились в карточные масти. Муха отдирала крошки, стремясь поглотить сахар, и ее щетинистая голова уже погрузилась в дырку, прогрызенную в кубике.

Но тут муха содрогнулась и свалилась со своего пиршественного стола. Она лежала на боку, дрыгая в воздухе длинными ногами, и по ее морде текла мутная слизь.

– Она поняла свою ошибку, – просипел Сигел, – но слишком поздно.

Окна за его спиной вдруг оказались закрытыми, и за стеклянными прямоугольниками, как за стенками аквариума, темнела мутная от плавучих водорослей вода озера Мид.

Стены и мебель растворялись, свет быстро мерк.

Перед Крейном висела в смутном полумраке голова Сигела. Волосы исчезли, а вместо кожи остался мшистый покров, сквозь который кое-где просвечивал коралл.

– Он убил меня, – проскрипела голова, – выбил мой глаз, отрезал мою голову в морге и бросил ее в озеро! В память обо мне сделай с ним то же самое.

Лицо Крейна вновь облегал резиновый обод маски для ныряния, закрывая периферическое зрение, между кожей и неопреновой оболочкой гидрокостюма ощутилась скользкая прослойка воды. Стоило отшатнуться от головы, как ласты отнесли его в сторону, и голова вновь превратилась в пухлый ком на вершине колонны, еле видимый в непрозрачной воде.

Быстро дыша через регулятор, он резкими, конвульсивными движениями продвигался сквозь грязную холодную воду.

«Ладно, – нервно говорил себе он, – подумаем. Что все это мне дало? Я узнал, что мой отец убил Багси Сигела, который, судя по всему, был Королем до него. И что мне теперь делать? Вряд ли мне следует… подложить отцу отравленный сахар в кофе или еще куда-нибудь…»

Как бы там ни было, то, что произошло здесь, несомненно, завершилось, и он повернулся и двинулся туда, откуда приплыл. Левую ногу у него словно перетянуло жгутом, и с каждым вдохом он слышал в баллоне звонкое металлическое «бррунг», что определенно указывало на то, что воздух подходил к концу.