– Ты ведь тот самый парень, которому он на той неделе подвесил бланш, верно? И что же ты с ним сделал? Наложил цыганское проклятье?

Крейн снова подумал о звонке телефона.

– Нет, а что?

– В тот же день, к ночи, на него напали кошмары наяву, он выбежал на улицу и нырнул прямиком под автобус.

– Господи! – Крейн поднес открытую банку ко рту, твердо решив, что всего лишь омочит губы. – Уф-ф, – сказал он, как будто искал повод тактично перевести разговор на другую тему. – А что с вашим старикашкой? Доктором Протечкой?

Игрок вновь уставился в карты.

– А что, захотелось выиграть кучу расплющенных пенни, да? Так вот, его сегодня нет.

Крейн не хотел, чтобы по следующему вопросу можно было понять, насколько он важен для него, и потому сел рядом, почесывая голову и жалея о том, что потерял свою панаму.

– Сдайте мне на следующую руку, – сказал он. – И что, Доктор Протечка регулярно играет здесь?

– Вроде бы почти каждый день. Входная ставка – десять баксов.

Смирившись с тем, что потерял – и Мавранос вместе с ним – еще час, Крейн сдержал вздох и полез в карман.

Полная луна висела в небе на востоке, как оттиск присыпанного пеплом пенни на индиговом бархате.

«Наконец-то полная луна, – подумала Диана, глядя на нее сквозь лобовое стекло. – И наши месячные циклы совпадают, какое бы архаичное, отталкивающее значение ни вкладывалось в это понятие. Помоги мне, мать».

Весь район Шэдоу-лейн и Чарльстон-бульвара, ограниченный с юга Стрип, а с севера Фримонт-стрит, занимали различные больницы, и Диана кружила по улицам добрых десять минут, прежде чем сумела найти место на стоянке Университетского медицинского центра. Она заперла взятый напрокат «Форд», надела темные очки и быстрым шагом направилась к серым домам на дальней стороне стоянки. На ней была свободная рубашка – не льняная, – джинсы и невысокие кроссовки на случай, если придется бежать; она еще и посетовала про себя, что не позаимствовала пистолет ни у Оззи или Скотта или даже у Майка Стайклизера, когда была такая возможность.

Шаги ее в новеньких белых «найках» по сверкающему асфальту были легки, она вскинула руки перед собой, будто сдавалась чему-то, и, отбрасывая от лица облако белокурых волос, мельком взглянула на запястья и костяшки пальцев.

Все старые шрамы исчезли: полумесяц от собачьих зубов, четкая линия, оставленная случайно закрывшимся складным ножом, все мелкие бледные пометки прожитых лет. Когда утром, в номере очередного мотеля, она оторвала голову от подушки, завернутой в старенькое желтое детское одеяльце, у нее чесался лоб; глянув в зеркало в ванной, она увидела гладкую кожу над левым глазом, куда еще в четвертом классе угодил камнем какой-то мальчик.