И, конечно, шесть ночей подряд она видела во сне остров своей матери, где совы ухают среди качающихся, гнущихся деревьев, и вода клокочет у скал, и собаки лают в темноте.

И ее память, как и кожа, тоже молодела. В воскресенье она решила навестить могилу Ханса, но, сев в такси, обнаружила, что не помнит, где его похоронили, и даже как он выглядел, так что ей пришлось в полной растерянности срочно выдумать какой-то адрес для таксиста; тут-то она поняла без всякой тревоги, что в памяти стерлись и лица любовников, с которыми она когда-то рассталась, а вчера, после того как она почувствовала смерть человека, называвшего себя Альфредом Фьюно, стало ясно, что она не знает ничего и о своем бывшем муже, не считая его фамилии, да и та ей знакома лишь потому, что записана на ее водительских правах.

Но где-то внутри стоявшего перед нею здания находился ее сын Скэт, проткнутый иголками и подключенный к трубкам, а ее сын Оливер жил в доме Хелен Салли в Сёрчлайте, и их обоих она помнила отлично – и лица, и голоса, и характеры; и то, что она бросила их, пусть даже ей пришлось сделать это для их же безопасности, остро язвило ее сознание, словно нарывающая заноза. Она несколько раз говорила с Оливером по телефону, что же касается Скэта, который пока не пришел в сознание, она каждый день звонила врачу и послала чек для оплаты расходов на лечение мальчика.

И еще, она помнила Скотта Крейна. В нескольких сновидениях он был вместе с нею на острове ее матери.

Она вдруг покраснела, нахмурилась под темными очками и ускорила шаг.

За столиком больничного кафетерия сидели трое заметно взволнованных стариков. Они торчали там уже несколько часов. Двоим приходилось отлучаться в мужскую комнату, а третий носил памперсы под чрезмерно высоко вздернутыми штанами из чистого полиэстера.

Джордж Леон, прищурив глаза тела Бенета, посматривал искоса на своих спутников. Ньют явно нервничал, а у Доктора Протечки с его, как всегда, отвисшей, как у идиота, нижней челюстью, был такой вид, будто он только что услышал о какой-то неотвратимой кошмарной опасности.

Доктор Бандхольц позвонил на рассвете и голосом, в котором одновременно слышались обида и испуг, сообщил Леону, что Диана Райан снова позвонила в больницу и на сей раз спросила, когда можно будет увидеться с доктором и лично посетить сына.

Бандхольц должен был встретиться с нею где-то между десятью утра и полднем. Леону пришлось надавить на него, и он неохотно согласился сначала заглянуть в кафетерий и взять одного из стариков с собою, когда пойдет на встречу с матерью больного.