Казалось, это длилось целую вечность. Рин рыдала и стонала, молча молила невозмутимого бога, чья тень нависла над ней… Что угодно, даже смерть, только не эти муки, ей хотелось лишь одного — чтобы это прекратилось.

Но смерть не пришла, Рин не умерла и даже не поранилась, ее тело осталось прежним, несмотря на пожиравший ее огонь… Нет, она осталась невредимой, только выгорело что-то внутри. Что-то исчезло.

А потом Рин с огромной силой дернуло назад. Ее голова откинулась, руки распахнулись. Она стала сосудом. Открытыми вратами без стража. Сила исходила не из нее, а от кошмарного источника с другой стороны врат, Рин лишь выпустила ее в мир. Из нее вспыхнул столб пламени. Огонь заполнил храм, вырвался в ночь, туда, где далеко-далеко за морем спали в кроватках мугенские дети.

Все вокруг полыхало.

Рин не просто изменила ткань мироздания, не просто переписала судьбу. Она порвала мироздание, проделала огромную дыру в реальности и выпустила в нее огонь мстительной ярости бога, которого невозможно сдержать.

Когда-то на этой ткани были записаны жизни миллионов — каждого человека с острова в форме лука. Обычных людей, которые с легким сердцем ложились спать, потому что деяния солдат за узким морем были для них лишь далекой грезой, обещанными императором великими свершениями.

Но в одно мгновение история их жизни оборвалась.

Всего секунду назад эти люди существовали.

И вот их уже не стало.

Потому что ничто не предначертано. Так сказал Феникс, и он же это доказал.

И теперь в огне обугливалось нереализованное будущее миллионов человек, как будто вдруг погасли звезды на небе.

Рин не могла вынести груз своей вины, и потому отключилась от реальности. Она выжгла ту часть своей души, которая сожалела бы о погибших, ведь если она будет сочувствовать им, всем и каждому, ее сердце не выдержит. Она убила стольких, что предпочла забыть об их существовании.

Это были не люди.

Рин предпочла думать о шипении свечного фитиля, когда его тушат мокрыми пальцами. Она думала о прогоревших палочках с благовониями. Думала о мухах, которых раздавила.

Это были не люди.

Смерть одного солдата — трагедия, потому что можно представить его боль. Рин надеялась, что он погиб в муках, представляла его в мельчайших подробностях — что он носил в карманах, его семью, детей, которых он хотел увидеть после войны. Его жизнь составляла целый мир, и его смерть была трагедией.

Но невозможно умножить эту трагедию на многие тысячи. Это не укладывается в голове. Такой масштаб не представить. Рин и не пыталась.

Та ее часть, что была способна об этом думать, больше не существовала.