— Да, — кивнула Лавиани. — Теперь я это умею. Все. Уходите. Карифцы слишком близко.

Они обыскивали дом за домом, тревожа мертвых, улицу за улицей, квартал за кварталом. Тщательно и внимательно, медленно продвигаясь вперед, оставляя на перекрестках людей, чтобы никто не проскользнул мимо, и лишь потом переводя их на следующие точки.

Вокруг были только мертвые. Они лежали в саркофагах и нишах, наблюдали за бесцеремонными чужаками пустыми глазницами и скалились из мрака, стоило отблеску факела упасть на останки.

— Командир! — сказал солдат с коротким копьем, подбегая к нему. — Мы нашли свежие следы!

Воин вытянул руку, указывая, и подавился словами, когда прилетевшая стрела пробила ему шею.

Ярел увидел метнувшуюся через улицу лучницу, нырнувшую в лабиринт склепов, который его люди только что проверили.

— За ней! — рявкнул он, выхватывая меч.

Двое солдат, находившихся ближе всего к черному провалу, бросились в погоню. С одним из них Ярел столкнулся у входа, когда тот вышел назад, споткнулся и упал с перерезанным горлом, заливая кровью песок.

Охотники герцога оказались хороши и действовали грамотно, но для Лавиани все это было не более чем опасной игрой. Рискованной, но в то же время донельзя захватывающей, когда можно, как и прежде, не думать о других, а заняться тем, чему тебя учили.

Убивать людей.

Тех, кто считал себя умнее всех. Сильнее всех. Влиятельнее. Злее. Жестче. Опытнее. К таким приходили сойки и брали плату их жизнями во благо Пубира. И седовласая женщина считалась одной из лучших, пока она не узнала, что Шрев и Борг лишили ее сына.

Тогда многое изменилось, но своей хватки Лавиани не потеряла. В такие минуты, играя в кошки-мышки со смертью, она чувствовала себя молодой, как в те далекие времена, когда ей было двадцать и она танцевала на башнях Рионы, словно лунный свет.

Сойка стояла в глубоком мраке, спрятавшись за глиняными горшками, в которых лежали мертвые, и едва один из солдат наклонился над саркофагом, светя себе факелом, шагнула из своего укрытия, и ее нож легко вошел ему в спину. Она довернула запястье, поднимая клинок, перерубая позвонки, но давая его крику разлететься во все стороны. Вернулась обратно, натянув тетиву, почувствовала, как оперение коснулось щеки, и выстрелила, стоило лишь появиться в проеме человеческой фигуре.

Браслет сжигал Шерон изнутри и казался таким тяжелым, что левая рука поднималась только с большим усилием. Дышать тоже оказалось непросто, она захлебывалась горячим воздухом, что смердел мертвыми, которых раньше Шерон не чувствовала.