Спросила глухо – то ли у Дня, то ли у себя, то ли невесть у кого:

– Как бы яблочко заставить в ветку втянуться? Рассеяться. Не быть. – Сама же ответила: – Никак не заставишь. Обыда говорила – есть силы выше нас, такие, каким сам Инмар не господин. Вот, видать, и такая сила.

– Так ведь не выйдет Обыда. Не выйдет из избы.

– Придёт день – выйдет, – обронила Ярина и больше ни слова не произнесла до самого конца лета – только вглядывалась издали в Лесные угодья, следила, идёт ли колесо года, открыта ли чёрная дверь для тех, кому черёд пришёл.

А черёд приходил многим: гибли по полям и холмам без Лудмурта луговые твари, раньше времени зацветали тиной озёра, множились волки, и большие дожди размывали дороги, реки, целые поляны. Плохо жилось без Дня, без солнца – только утром едва проглядывало над кронами тихое зарево и скрывалось в густых, тяжёлых тучах: Утро на то и утро, чтобы рассвет за собой вести и уходить на покой до следующей зорьки. На место Дня ему никогда не встать, хоть заколдуйся яга, хоть заприказывай.

Ярина как могла разводила над Лесом тучи. Ломило от тяжести спину, болела голова, выбивалась она из сил, карауля яблоко, держа в плену и День, и Обыду, следя за Лесом, за чернодверью, подхватывая, латая, что где может…

Слезились глаза, клонило в сон – шутка ли, три луны не спать! – и держалась Ярина на чёрных ягодах, на тёплых лучах, что шли от пленённого лебедя. Боль внутри разгоралась, и порой чудились угольки рябины в глухой печи. Ярина не понимала: волки ли следят из леса, свет ли зажигается в далёких избах или акшаны глядят из её души.

Ручей посреди рощи почти высох. Приходилось спускаться на самый край, чтобы зачерпнуть душной, сладкой водицы. Каждый день Ярина склонялась ниже, ниже; одолевала мошкара, мельтешило перед глазами и давило на спину, пригибая к земле. Вспоминала, как шагала по листьям, по ветру, меж самых крон; Обыда говорила: по краешку идёшь. По краешку. Так и беду свою по самому краешку обойдёшь, когда час придёт. Обойдёшь и не рухнешь.

Ярина слышала голос Обыды, мерещилось, что взаправду она говорит, что ветер доносит из избы, – и едва держалась на ногах, спускаясь к ручью, удерживая на плечах тучи. Глядела в воду и думала: уйти бы в неё. Уйти бы в безвременье, и гори огнём наливное яблоко, и память, и чернодверь, и Хтонь, и всё, что желалось, всё, чего хотелось, – гори огнём, если так страшна цена! А ведь далеко, ой как далеко ещё до донышка…

* * *

Каждую полночь пролетал на своём коне по небу, каменея, Тём-атае. Каждый день глядел День Красный, как западают глаза у Ярины, как не смывает лесной ручей с рук кровь.