Обескровленный Лес шумел. Сохли, облетая, листья, шипели, выползая, осенние змеи.

– Может, есть-таки другой путь? – спросил Яр-горд в первый день осени. Ярина промолчала. А в следующий миг вспыхнуло, качнувшись, яблоко и полетело вниз.

Глава 29. Изба в Роще

Глава 29. Изба в Роще

Обыда вздрогнула, закричала, тяжело завыла, вырываясь из сна. Цепкие руки яг держали, лапы елей мешали, болото тянуло тягучей зеленью в себя, в смерть…

Часто дыша, села на лавке, оглянулась на лиловый свет, брызжущий в щели, на яблоневые ветви сквозь дыры в брёвнах. Жива. Жива ещё.

Осторожно поднялась, проверяя, держат ли ноги, служат ли руки. Держат. Служат. Едва, едва; уж и шагов осталось, поди, с горсточку, и вздохов – по пальцам пересчитать. Но ничего. Жива. Жива ещё и поборется яга Обыда. За яблочко, за свой век.

Хлебнула воды из чашки, плеснула в лицо. Держась за стену, подошла к дверям. Осторожно выглянула наружу. Так и стоит. Так и стоит её девочка, её проклятье.

Ветер не шевелил на Ярине платье, не трогал волосы. День Красный застыл рядом, будто камень. Солнце ото Дня не уходило, жгло рощу железными лучами – то закатными, то полуденными, отчаянными, путаными. Хоть бы каплю дождя… Хоть бы брызгу. А яблоку хоть бы хны!

Обыда тяжело прислонилась к стене, растёрла грудь. Сколько ни пила – во рту сухо. Сколько ни спала – в голове шумит. А как не шуметь, если сон – не сон? Сколько сторожей выставила, сколько ниточек навесила: сон чуткий, и силы тянет. А как удастся забыться хоть на миг – Безвременье тут как тут, хоровод яг, хор тех, что ждут её там, за гранью, тех, что собирают уже у порога Хтони серые цветы…

Некому было выручить. Некому оградить.

– Звон Вечерний, – позвала тихо, ласково, губы сами произнесли, почти против воли. Не откликнулся Звон Вечерний. Не откликнуться прошлому из владений Керемета, будь оно хоть трижды светло. Сильней прошлого, сильней смерти только Безвременье.

Обыда повернулась, прижалась лбом к смолистым, замшелым брёвнам. Сколько веков эта изба стояла, сколько я́ги её выхаживали – крепость свою и свою темницу, колыбель ягова бессмертия, собственную свою могилу. Сколько стояла – а в землю не ушла. Сколько выхаживали – а жилой, живой не сделали.

Вспомнилась собственная изба, на опушке, на границе между Лесом и Хтонью. Протопленная, шумная, чего только не видавшая, кого только не ютившая. И яблоками в ней пахло, и тестом, и грибным пирогом. И девчонки там на печь вскакивали, как лихие всадники, и стены изрисовывали углём и брусникой. И свечи там плясали нежными розовыми огнями на Шестнадцатую Яринкину весну. И Сольвейг, нылы-нылы, играла на жалейке, так, что душу вынимала, что птицы слетались, что сам Инмар заслушивался, забывая ночные дожди.