Миг ли, вечность ли спустя Обыда услышала шёпот над самым ухом. Седые волосы спутались с её собственными прядями, защекотали. Повеяло знакомым, щемящим: древесно, смолисто, дымком от печи, дубовым мхом, жжёным сахаром, калиной и кедром. Вокруг распахнулась изба с лавками, с тёмными половиками, с яблоней в чёрной кадке. В печке зажужжал огонь, подгоняя корку на пироге. Тёмный лес обступил, засветились вдоль тропы белые грибы-предзимовья…

Горькие ягоды, кукушкин лён под ногами, могучий ельник, талые воды – словно одарил её напоследок всеми лучшими воспоминаниями Лес, словно повернул на мгновенье на дорожку в юность.

– Иди, Обыдышка, – услышала она.

Постояв посреди избы, окинула взглядом пустые стены.

– Хватить уже тянуть. Иди, Обыда.

Вдохнула сладкий яблочный запах – перепрелый, с назревающей гнилью, увядший от бесконечного лета. Прошептала:

– Яринка… Пощади…

И распахнула дверь.

Некому было выручить. Некому оградить.

Глава 30. Яблочная ночь

Глава 30. Яблочная ночь

У птицы в горле

Хранится верность

Грядущим вёснам.

Одно мгновение длилась тишина во всём Лесу.

«День долог, а век короток» – мелькнуло в голове и пропало, День взвился юсем на яблоню, и густо потекла, побежала по земле сила: от Обыды – лиловая, смородиновая, от Ярины – белая с алым, как клюква в снегу.

Как ножом срезало с земли избушку. День задохнулся в ужасе: неужто так скоро, неужто Обыда и выйти не успела… Успела. Проворная, крепкая, повела на Ярину тёмное облако, в котором метались молнии. Яра, закричав, ускользнула, заплясал лиловый огонь, белые языки обняли поляну, отсекая пути. Обрушился, сбивая яблоки, солёный ледяной вихрь, песок забился в глаза, в перья.

Когда День снова смог видеть – не осталось уже ни избы, ни леса, выжгло рощу. И только золотое румяное яблоко лежало на подушке из обугленной листвы, и ни копоти на нём не было, ни жучка, ни капли. Лежало яблоко, будто в короне, – в алых лепестках и в белых, на хлопьях сажи.

Обыда сбила Ярину с ног и бросилась к яблоку. Ярина, крича, хлестнула той самой плетью, что пленила юся. Обожгла Обыду, но и по себе снова попала – по плечу, по груди, наискосок по лицу. Красный шрам разделил пополам, скривил черты, набух чернотой, кровью.

Обыда, закусив губу, схватила плеть, намотала на руку, и почудилось, что не плеть она ухватила, а чёрную отрезанную косу Яринкину – тянет к себе, волочёт по земле. День вгляделся, и обожгло глаза слепящим пламенем с ладоней – чьих, он не разобрал. Когда вновь сумел осмотреться, вокруг лежали глубокие снега, острый лёд зубьями топорщил ломаные углы, тлела разрыв-трава, и русалочья чешуя светилась на снегу перламутровым блеском. Яблоко, нетронутое, едва припорошило – словно пудрой сахарной.