– И на девочку свою не сердись, – донеслось сквозь туман.

– Не сердись? – воскликнула Обыда. – Не сердись?! Остромира! Она едва Лес не перевернула, и неясно ещё, сдюжит ли поправить. Она всё забыла, чему я её учила! Она меня… на меня… – Голос упал до шёпота. – Руку подняла.

– А ты бы на её месте что сделала? Неужто овечкой покорной помереть согласилась?

Обыда тяжко вздохнула – стукнули друг о друга на груди ряды бус. Попросила:

– Покажись уже. Тяжело мне одной… Страшно.

– Подожди, Обыдушка, подожди. Немного осталось, скоро встретимся, – ответила Остромира. – Но ты говоришь – страшно тебе одной. А новой яге сейчас, представь, каково?

– Она сама до этого довела. Сама Равновесие покачнула, Лесных перебила, – устало, горько произнесла Обыда, прислоняясь к холодному борту. Лодку не накренило, не качнуло даже – плоть уходила из тела, стало оно совсем уже невесомое.

– Сама, – согласилась Остромира. – Но ты свои-то слова вспомни. Что сказала, когда Ярина к тебе пришла? Найдёнышем, девчонкой, в день, когда ты Марийку хоронила?

– Яга новую ягу не выбирает. Новая яга сама приходит, никого не спрашивая, – через силу повторила Обыда.

Тихо плескали волны; в дальних полях зажигались редкие огоньки. Первый поворот остался за маревом, за туманом.

– Новая яга такой является, какой Лесу угодно, и то делает, что Лес желает, – напевно произнесла Остромира.

Вспомнилось вдруг, как вот так же, размеренно, напевно, рассказывала наставница лесные были об Инмаре и его батырах, о великих конницах и царевнах… Стряхнув морок, Обыда спросила:

– Хочешь сказать, Лесу угодно было, чтоб лето длилось всю осень, чтоб солнце не заходило? Чтоб никого не осталось из ду́хов, да птиц, да существ волшебных?

– Мы ведь только хозяйками Лесными были, беречь могли да стеречь. А что Лесу угодно – его разумение, не наше. Мы только хозяйками Лесными были, Обыда… – прошептала Остромира, а вода разнесла шёпот отчётливо, звонко, не погасив горечь.

По сердцу резануло это «были». Были. Были…

Река сделала второй поворот. Мягко толкнуло лодку. Обыда обернулась, сквозь прозрачные ладони глянула в последний раз на Лес. Как сквозь слюду, неясно, суетно, далеким-далеко светило алое солнце, тянулись к нему травы, путались в них цветы. Ржали кони, скорлупа от яиц жар-птицы сверкала в каплях птичьих слёз, и стыли рядом мёртвые птенцы.

– С чего это Лесу угодно детей своих губить? – процедила Обыда.

– Не знаю, – тихо и скорбно откликнулась Остромира. – Неведомы нам Инмаровы замыслы.

– Я думала, ведомы. Уж в Безвременье-то, – язвительно откликнулась Обыда.