Он устроился на вытесанном подобии скамейки, склонился над столом. Продолжил работу.

Колдовской огонь трещал над его ухом. Другие огни плыли в воздухе, освещая книги, чернильные кляксы и заготовки из извивающихся дымчатых теней. Нимхе довольно мурчала, узнав, какой он усердный ученик, – так Чеслав догадался, что пауки рассказывали ей о нём на своём паучьем языке; Нимхе говорила, что он готов сидеть над чертежами без продыху, совсем как Гарн, – днями и ночами, без еды и сна.

Она часто сравнивала его со своими мёртвыми учениками. Чеслав находил неожиданные решения, как Олейя. Первые его чародейские стежки – точь-в-точь стежки Велко, а страсть к звероподобным созданиям у него, конечно, от Ивоны. Чеслав думал, что Нимхе так тосковала – насколько могла тосковать жестокая ведьма, низвергнутая себе подобными. Она видела в нём не его, но призраки своих учеников. Узнавала их в нём одного за другим и в конце концов сказала: Чеслав – многообещающий чародей. Невероятно одарённый. Совсем как Чедомила.

Чеслав не знал, кому и что он сейчас мог обещать. Он не сломал свою же иглу только потому, что – как думал он сам, слабодушно – не мог решиться. Он сутками сидел в крохотной пещере, зарывшись в пергамент, чернила и чары, а дыра внутри никак не заполнялась, хотя он впитывал знания как губка. Чем довольнее становилась Нимхе, видя его творения, тем горше становилось Чеславу. Он ненавидел себя, своё тело, Йовара, Нимхе, весь свет – а потом ушла и ненависть, уступив место бесконечной пустоте.

Он не мог убить себя, поэтому хотел просто исчезнуть. Заснуть однажды и не проснуться. Или раствориться, как тени на стене, заменявшие ему знакомых, приятелей и собеседников, – чтобы от него не осталось ни косточки.

В его руке дрожал тонкий нож, которым Чеслав подрезал дымчатую бахрому. Тень увиливала, съезжала, и наконец Чеслав прижал её толстым гримуаром. Та жалобно зашипела, как от боли, и разинула рот, похожий на прореху в простыне. Чеславу внезапно стало её жаль. Беспомощную, никчёмную, ни на что не годную тень – только крестьян пугать.

Нимхе говорила, что он может сделать своих созданий опаснее и злее, если вложит в них свой гнев. Но гнева в Чеславе тоже не осталось. Зато он мог поделиться с тенями одиночеством, болью или безнадёжностью – этого добра у него хватало. Вряд ли прошлые ученики Нимхе создавали таких печальных чудовищ, которые охотнее бы сидели друг с другом у костра и мычали о своём горе, чем наводили бы ужас на соседние деревни.

Чеслав усмехнулся. И сам этому удивился: он не помнил, когда улыбался в последний раз, – наверное, так же, когда его собственная мысль показалась ему забавной. Закончив с тенью, он скрутил её в жгут. Затем – в спираль, сжимая до размеров фасолины. Поместил в рассечённый змеиный зуб, запаял чарами. Принялся за следующую.