«Колеблется, – поняла Фог. – Что же ему посулил лорга… или он надеется протянуть немного время, а там и спасение недалеко?»

Ей стало не по себе.

– Что-то вы как одичалые… дети, – вздохнула Эсхейд, устало перекидывая растрепавшуюся косу через плечо и приглаживая выбившиеся из плетения пряди. – Не надо ни пыток, ни ядов. Сейчас мой супруг закончит пользовать раны и придёт сюда, а там уж молчи – не молчи, а все секреты наружу выйдут. Мастер он у меня головы морочить… Вот только боюсь, что он после битвы слишком устал, а потому может ненароком из человека слабоумного сделать. Так что ты б сам лучше заговорил, Биргир, – добавила она. – Ты учёный муж; мудрость твоя прославлена, и я сама, бывало, к тебе за советом ездила… Печально было бы видеть, как ты пускаешь слюни и тетешкаешься, как младенец, – качнула она головой. – Так что говори; я же могу пообещать: что б ты ни сказал, я сама тебя жизни не лишу – и другим не позволю. В память о старой дружбе.

– Не было никакой дружбы, – хрипло ответил Биргир, избегая поднимать на неё взгляд.

– У тебя, может, и не было, – ответила Эсхейд спокойно, не спуская с него глаз. – А у меня была.

Он сглотнул; прикусил губу; выдохнул коротко… и начал рассказывать.

Всё это началось не двадцать и даже не тридцать лет назад, а куда раньше. Ещё при том лорге, который приходился нынешнему, Захаиру, прадедом и кимортов в целом привечал. Но не всех и не всегда; была у него любовница из Шимры, которая не сошлась характерами с одним из кимортов в столице. Затем случился пожар – едва полгорода не выгорело, а обвинили отчего-то того самого киморта, и вскоре он уехал прочь вместе с многими и многими своими товарищами.

А после и вовсе, как говорили, сгинул.

Любовница лорги покрутилась в столице ещё несколько лет, но потом, когда тот погрузнел и обрюзг от частых пиров, тоже исчезла. А когда лорга умер, то к власти пришёл его сын – и уж он-то кимортов на дух не выносил; даже пытался избавиться от статуй Брайны, но не вышло. Он был изворотливым, мстительным, злопамятным… и ещё дотошным в том, что касалось истребления врагов и тех, кто метил на престол. Любой, кто вызывал недовольство правителя, рано или поздно исчезал; никто не мог рассчитывать на милосердие – ни старый соратник, ни доблестный воин, ни искусный мастер, ни молодая любовница, ни сын-наследник, только что женившийся. Как раз в то время стало меньше становиться кимортов на севере: якобы одарённые дети отчего-то рождались реже, да и эстры – вот удивительно – почти не заглядывали в эти края, странствуя по миру.