– Говорить можно только когда я спрашиваю, – тихо произнёс Мирра и сощурился. – Или кто-то хочет возразить?

Один из командиров Биргира, который приподнялся как раз, поспешно сел обратно и сгорбился, явно пытаясь казаться меньше, а Эсхейд цокнула языком осуждающе, но к кому это осуждение относилось, было неясно. Фогарта посмотрела на распростёртое в грязи тело, ожидая, когда её замутит; впрочем, не дождалась, словно весь ужас и отвращение остались там, у обвалившихся скал… Зато появилась неожиданная мысль, такая удивительная, что она даже озвучила её вслух:

– Так вот отчего тебя считают свирепым и боятся!

Мирра с недоумением обернулся:

– Что?

– Я о твоём скверном нраве, – ответила Фог, одновременно радуясь и тому, что ей не стало в этот раз дурно, и тому, что она поняла кое-что новое. – Мне всегда казалось странным, что о добром человеке так говорят… Но теперь ясно: ты хоть и добрый, но безжалостный.

Мирру это, кажется, настолько поразило, что он даже позабыл состроить сердитое лицо, как обыкновенно:

– Я-то добрый?

– Ну да, – уверенно кивнула Фог. Вспомнила раненую всадницу под наместничьим плащом у Кимень-горы, некрасивого трубача с красивыми песнями и шутливые перебранки с дружиной – и добавила уверенно: – Заботливый, внимательный, справедливый и чуткий. И ничего, что безжалостный, это хорошо даже! В человеке ведь, как и в морт, главное – стремление: какое стремление вложено, такой результат и выйдет, а ты… ты хорошего желаешь.

Биргир, стоявший на коленях, беззвучно рассмеялся – и продолжал смеяться, пока не схлопотал пинок под рёбра и не закашлялся. А Эсхейд качнула головой, улыбнувшись:

– Вот и я тебе о том же твержу, котёныш… наместник юга, – поправилась она.

Мирра глянул на неё свирепо, потом на Фог, но никого не устрашил – и тогда снова изобразил безразличие и повернулся к Биргиру, едва-едва отдышавшемуся:

– Ну что же, раз мы все собрались и выяснили сокровенную правду друг о друге – поговорим и о насущных делах.

Биргир криво улыбнулся, утирая кровь с подбородка – давешний удар ему достался такой силы, что из носа хлынуло – и произнёс с мягкой укоризной:

– У тебя как у верного сына одно дело может быть: слушать отца и делать, как он велит.

– Вот как? – холодно удивился Мирра. – А он-то меня, бывало, поучал в детстве, что настоящий мужчина, истинный воин, ни перед кем пресмыкаться не должен, пусть бы даже перед родителями… Впрочем, расскажи, чего желает отец. Исполнить не обещаю, но послушаю.

Он подцепил наместника запада кончиком меча под подбородком, заставляя поднять голову; тот застыл и закрыл глаза, точно готовый к удару, и промолчал.