– Хватит!
Все обернулись и посмотрели на отца Симона. Старик стоял, глаза его сузились до щелочек, руки и ноги дрожали от едва сдерживаемого негодования. Бесстрашный в своем гневе, он указал на инквизитора пальцем, высохшим и тонким, как куриная кость.
– Неужели вы не понимаете, до какой крайности мы дошли в своем богохульстве? – закричал он. – Мы признали самую страшную ложь, и ответственность за это ложится на вас, как на человека, который руководит нами. Вы с небывалым упорством выясняете мельчайшие подробности дела, приняв как должное, что душа может отделиться от тела, а оно при этом останется живым, что воскрешение плоти происходит без божественного вмешательства, что сожженный и похороненный еретик оказывается живым пятьдесят лет спустя, что существуют лемуры, призраки, химеры и тому подобное. Вы осознаете, что выпили весь яд, который вам дали, будто это истина? Осознаете, что тоже стали еретиком?
От такого напора Эймерик потерял дар речи. Неожиданно на защиту ему пришел отец Ламбер из Тулузы.
– Простите, что осмеливаюсь вам противоречить, – сказал он отцу Симону, – но, полагаю, вы неверно истолковали намерения нашего магистра. У меня нет опыта судебных процессов над катарами, но я достаточно часто участвовал в судах над некромантами. И могу сказать, что своими глазами видел этих демонов, которые выплевывали жаб, гроздья червей и мерзких улиток, которые говорили на неизвестных им языках так, будто были их великими знатоками, которые умели вызывать грозы и перемещать предметы. Я своими ушами слышал, как они признавались, что летали на метлах, что ездили в дьявольские города, где дороги вымощены золотом и костями детей, что им являлся Повелитель мух с козьими копытами и бараньими рогами. Я понял, что та немногая сила, которая осталась у Люцифера, позволяет ему накладывать невиданные, ужасные заклинания. Так почему меня должны поразить люди с головами животных, лемуры, у которых нет души, колодцы Воскрешения или восставшие из мертвых? Если в дело вступает дьявол, может случиться все что угодно. Главное – не быть доверчивыми и беззащитными.
Против подобной аргументации ни у кого не нашлось бы возражений, но отец Симон не мог признать поражение так сразу.
– В этом и заключается самое ужасное! Вы постоянно говорите о Боге, но никогда – о дьяволе, хотя его присутствие неоспоримо. Мало того, что мы не пользуемся инструментами мастера Филиппа, так пленным еретикам еще и дают вино!
– Перед вами отец Николас Эймерик, – теперь пришла очередь отца Хасинто, который едва сдерживал свой гнев, – самый талантливый из инквизиторов, самый уважаемый Папой. Он поощряет подсудимых не потому, что верит им, а потому что хочет узнать их потаенные мысли. Искусно ведя допрос, он может выведать у подозреваемых больше, чем они сказали бы под пытками. Однако при необходимости отец Николас всегда отдает виновных в руки палача – я был свидетелем этого и во Франции, и в Арагоне. Думаю, вы не должны сомневаться в том, кого понтифик избрал своим представителем.
От отца Симона не укрылся призыв к иерархической дисциплине, звучавший в этих словах. Старик поерзал на скамье. Потом из глаз выкатились две большие слезы и по испещренной морщинками коже потекли к белой бороде. Пошатываясь, священник встал и подошел к Эймерику, специально отошедшему в сторону от остальных. Хотел было опуститься на колени, но инквизитор, сдержав врожденное отвращение к физическим контактам, схватил его за руки и притянул к себе. Крепкое объятие тронуло всех, кто его видел.
– Простите меня, магистр, – пролепетал отец Симон.
– Это я должен называть вас магистром, – мягко ответил Эймерик. И опустил руки. – Недопонимание между нами – тоже плод вероломства наших врагов. Но уже завтра с этим будет покончено. Мы отправимся в Беллекомб и наполним цистерну кровью, а башню – телами. Клянусь вам.
Не меньше других взволнованный сценой примирения, сеньор де Берхавель, стоявший у столика, который был завален бумагами, исписанными изящным, мелким почерком, подошел к инквизитору.
– Магистр, вы собираетесь допрашивать женщину-епископа?
– Нет, – поморщился Эймерик. – Сначала надо уничтожить ее секту. Увидев останки своего детища, она сама призовет освобождающий костер.
Выйдя из зала, инквизитор ненадолго задержался, чтобы раздать палачу и ополченцам из Шатийона указания на следующий день. На повечерии, все вместе, доминиканцы спели
Шагая один по ступенькам винтовой лестницы, он наконец смог дать волю своим чувствам, которые подавлял весь день. Эймерику было больно слышать от еретиков обвинения в двуличии. Но больше всего ранил упрек отца Симона в том, что он избегает пыток всеми способами.
На самом деле инквизитор не гнушался причинять допрашиваемым всевозможные страдания и, как того требовал закон, осуществлялось это рукой палача, а не священника. Но у него вызывал отвращение не столько сам процесс, сколько волнение, которое поднималось в глубине души, особенно когда пытали молодых женщин. После таких допросов он ходил мрачный и злился на самого себя.
Эймерик предпочел бы, чтобы насилие было абстрактным, не требовало его присутствия и не задевало чувств. Хотя бы потому, что, самолично допрашивая истязаемого заключенного, он испытывал смущение и даже стыд, сам становясь пленником – чувства вины, которую не облегчало даже обычное оправдание, используемое инквизиторами. И объяснялось это вовсе не глубоким состраданием к жертвам. Если бы Эймерик мог действовать через кого-то, то прибегал бы к любым пыткам, разрешенным церковью, и даже упивался бы собственной бескрайней властью над жизнью и смертью.
В комнате инквизитора было темно и так холодно, что все тревожные размышления улетучились сами собой. Однако снова появилось ощущение, которого он так боялся, – потери контроля над собственным телом, словно ноги, руки и голова существуют отдельно от туловища. Тогда Эймерик разделся догола и лег на ледяной пол, убрав солому. Это позволило ему вернуться в нормальное состояние, чтобы на несколько часов погрузиться в сон без сновидений.
Рано утром у ворот замка инквизитора уже ждал небольшой отряд, готовый отправиться в Беллекомб. Поначалу Эймерик хотел устроить нечто вроде крестового похода, собрав все население Шатийона, но быстро отказался от этой идеи. Во-первых, у них было мало лошадей, даже если считать крестьянских. К тому же всеобщее шествие наверняка оказалось бы слишком медленным и утомительным. Да и враги, если таковые найдутся, могут заметить его слишком рано и успеют либо вооружиться, либо спастись бегством.
Поэтому инквизитор выбрал десять ополченцев – по числу лошадей, – крепких, решительного вида мужчин в полном вооружении. Вызвал из Шатийона аптекаря и приказал ему возглавить отряд. Из своих взял с собой только отца Хасинто и мастера Филиппа, в преданности которых не сомневался.
Отряд пустился в путь по величественной долине, заросшей густым ельником, с каемкой гор на горизонте. Воздух, как обычно, был прохладен и чист. Вдали четко виднелись сверкающие на солнце белоснежные ледники и склоны гор – отвесные или пологие, покрытые лесами.
Эймерик ехал рядом с аптекарем, явно недовольным тем, что пришлось сменить своего мула на коня.
– Вы хорошо знаете Беллекомб?
– Не очень-то, – покачал головой все еще сонный аптекарь. – С тех пор как Семурел устроил в деревне свою колонию, я не отваживался туда приезжать. Помню, что в Беллекомбе было несколько домов, а сам он стоял в каштановой роще среди еловых лесов. Но больше ничего сказать не могу.
– Кстати, о Семуреле что-нибудь слышно?
– Нет. Он уехал со своими людьми, но никто не знает куда. Жители вернулись к обычным занятиям. Вчера вечером мы с самыми влиятельными людьми собрали мастеров всех ремесел. И решили, что этим местам пора меняться. Абсурдно, но те, кто своим трудом добился уважения людей и хоть какого-то благополучия, продолжает зависеть от ленивых господ или подвергаться притеснениям еретиков, проповедующих добродетель бедности. Теперь мы сами будем управлять нашей деревней с помощью Совета ремесленников.
Этого человека заботит только кусок хлеба, с отвращением подумал Эймерик. Отсутствие у людей высоких помыслов всегда вызывало у него презрение.
– Главное, чтобы не было беспорядков.
– Нет, что вы, – улыбнулся аптекарь. – Мы этого не допустим. Беспорядок царил, когда нами управляли бездельники.
Инквизитор не стал отвечать.
Прошло не более четверти часа, когда внизу, у крутого склона холма, по которому спускалась извилистая тропка, всадники увидели среди зелени несколько маленьких домишек. Играющие перед ними дети, заметив отряд, бросились врассыпную с таким пронзительным визгом, что его было слышно даже наверху, несмотря на ветер и расстояние.
– Это Беллекомб? – спросил Эймерик, выпрямляясь в седле.
– Пока нет, – лицо аптекаря выражало презрение. – Здесь живут те, кого мы изгнали из Шатийона. Прокаженные, нищие, падшие женщины, неизлечимо больные калеки, те, кто погряз в пороках. Всё бездельничающее отребье, которое Семурел взял под свою опеку.