– Смотрите, аббат уже здесь, – заходя в трапезную, сказал криадо. – Он не ест с нами, но приходит удостовериться, что нам оказывается должное гостеприимство, согласно традициям монастыря.
Они вошли в огромный зал, освещенный невероятным количеством свечей. Столы стояли в два ряда, по направлению всего длинного и единственного свода. За ними уже сидели несколько десятков человек, в том числе много дам из дома призрения. Одни слуги разливали вино по серебряным бокалам, другие уже начали разносить угощение. Такое великолепие казалось Эймерику совершенно неуместным для монастыря. Инквизитор снова почувствовал неприязнь к цистерцианцам.
Аббат, если это был он, сидел в деревянном кресле и при свете двух свечей читал отрывок из Библии, рассеянно и монотонно. Впрочем, присутствующие, похоже, не обращали на него никакого внимания.
Эймерик окинул аббата внимательным взглядом. По румяному лицу с пухлыми щеками определить его возраст было невозможно. Закончив читать, аббат кивнул поварам и слугам, стоявшим у него за спиной. Бокал тотчас же наполнился вином, и аббат сделал несколько глотков, оценивая вкус. Потом попробовал блюда из птицы и мяса, предназначенные для гостей. Кивнул головой и грациозно поднял увешанную кольцами руку.
Это был знак к началу трапезы.
Эймерик увидел перед собой поднос, поделенный на несколько частей, в каждой из которых лежало одно блюдо со своим соусом. Сидящие рядом принялись нахваливать качество и разнообразие еды. Инквизитор посмотрел на них с любопытством. Напротив, через разделявшую стороны стола вереницу ароматических свечей, расположился старый купец в желтом шелковом тюрбане и с золотой цепочкой на шее; казалось, он все никак не может найти собеседника. С одной стороны его соседом был молчаливый священник, а с другой – слегка перезрелая дама, без конца шептавшаяся с рыцарем, на лице которого лежала печать скорби. От взгляда Эймерика не укрылось, что высокородные сеньоры и дамы в расшитых кружевом накидках сидели во главе стола, ближе к аббату, а буржуа и менее знатные дворяне, одетые довольно бедно, – рядом с ним.
Так как место по правую руку от инквизитора оказалось свободным, он был вынужден слушать болтовню усевшегося слева криадо, который привел его в трапезную.
– О том, как богат монастырь, говорит любая мелочь, – не умолкал Мансанос, не обращая внимания, слушает его Эймерик или нет. – После смерти жены, дочери и племянницы ваш король только и делает, что преподносит дары цистерцианскому аббату. Вот почему здесь столько гостей. За совсем небольшую плату к вам тут будут относиться, как к принцу. Жаль, что Пьедра так далеко от больших городов…
Тем временем аббат встал и стал прощаться с самыми знатными персонами. Именно тогда Эймерик в первый раз заметил человека, который раньше оставался в тени, скрываемый от инквизитора толпой слуг. Это был невысокий, довольно худой монах, с нервными конвульсивными движениями. Поверх белого плаща с капюшоном, накинутого на плечи, он надел еще один капюшон, красный, с прорезями для глаз и рта, закрывающий лицо до самого подбородка.
Пораженный инквизитор вспомнил короля в маске, о котором говорила Тереза. И вздрогнул – то ли от остроты воспоминания, то ли от ощущения, что монах бросил на него пронзительный и пристальный взгляд светло-голубых глаз.
– Кто вон тот человек в капюшоне? – не слишком вежливо прервал Эймерик болтовню Мансаноса. – Кающийся?
Сидевший напротив купец обрадовался возможности поговорить с соседями.
– Это отец От, смотритель лесов, – сказал он, продолжая обгладывать куриное крылышко. – Четыре года назад отец От болел чумой и, хотя поправился, лицо осталось изуродованным. Вот он его и закрывает.
– Смотритель лесов? – с удивлением переспросил Эймерик, провожая взглядом человека в капюшоне, который выходил из залы вслед за аббатом. – Я никогда не слышал, чтобы в цистерцианском монастыре была такая должность.
– Пьедра – особенный монастырь, – объяснил купец. – Имя ему дала река, впадающая в озеро. Это потрясающее место, самое красивое во всем Арагоне. Монахи оберегают его как большую ценность. Поэтому один из них – отец От – был назначен смотрителем, чтобы ухаживать за лесом вокруг озера Мируар и не позволять сливать туда нечистоты.
– Озеро Мируар?
– Да, оно находится на севере у водопада Кола-де-Кабальо. К сожалению, отец От никому не позволяет приближаться ни к озеру, ни к водопаду.
– Почему же?
Мансанос, раздосадованный тем, что Эймерик предпочел его обществу разговор с каким-то незнакомцем, тут же вклинился в беседу.
– Отец От – крайне любопытный человек. Очень молчаливый и очень подозрительный. О нем столько всего невероятного рассказывают.
– Например?
– Что он может менять рост и телосложение. Что четыре года назад он был очень высоким – даже нагибался, когда заходил в дверь трапезной, потом стал ниже, а через год – снова выше. Конечно это все бредни, выдумки суеверных людей.
– Может, и выдумки… – перебил Мансаноса купец раздраженным голосом, – лично я прекрасно помню, как два года назад впервые приехал в Пьедру, и тогда глаза отца Ота были черными, а сейчас они голубые. Я было подумал, что это кто-то другой, но он абсолютно так же трясется, когда ходит.
– Сеньоры, вы оскорбляете святого человека! – с возмущением резко заявила дама в возрасте, сидевшая слева от купца. – Все знают, что чума продолжает пожирать лицо и тело отца Ота, отнимая остатки зрения. Поэтому глаза у него стали такими светлыми. Он платит за проступки всех грешников Испании ценой своих страданий, которые согнули его спину и отняли твердость походки.
Эймерик потерял всякий интерес к разговору. Он рассеянно ел, думая о том, может ли этот От быть
– В монастыре живут женщины? – спросил он у Мансаноса в конце ужина.
– Нет, нет! Здесь только приезжие, для которых есть отдельная общая спальня. Женщинам запрещено заходить в монастырский двор, церковь и центральные здания.
– А кто у них следит за порядком? Монахи?
– Разумеется, нет. – Юноша немного покраснел. – Днем из деревни приходят служанки, а вечером возвращаются домой.
– Из деревни? Но поблизости я не видел ни одной деревни.
– Они есть, просто чуть дальше. Почти все служанки из Арисы, это деревня к западу отсюда, на холме.
– Как вы сказали, она называется? – вздрогнув, спросил Эймерик.
– Ариса. Там всего дюжина домов и маленькая церковь. Есть еще замок, собственность семьи Четина, но он уже давно заброшен.
Эймерик сморщил лоб. Может, Ариса – это искаженное от Аричча? Почему бы и нет? Тогда слова Терезы о близости к Аричча имели бы смысл… И потом, в долине есть озеро, правда, не озеро Неми, но… Как называл его купец? Ах да, озеро Мируар. Неужели…
Юный Мансанос продолжал болтать – теперь о делах своего господина, адмирала Энрикеса. И не заметил, как, озаренный внезапной догадкой, Эймерик вздрогнул. Мируар! На языке ойль[37] это значит «зеркало». А озеро Неми называют
Инквизитор вдруг почувствовал абсолютную уверенность в том, что избрал верную дорогу. И эта уверенность пробудила в нем зверя. Чувства у него обострились, глаза сузились, нервы натянулись как струна. Он предвкушал неминуемую битву и всем своим существом жаждал ее. Но теперь нужно было действовать осторожно, очень осторожно. Эймерик понимал, что по-прежнему слишком мало знает о враге и его намерениях. Хотя обнаружить логово ему удалось.
Тихий звон колокола возвестил об окончании ужина. Эймерик обмыл пальцы в серебряной чаше, потом поднялся; Мансанос сделал то же самое.
– Я хочу прогуляться, – сказал инквизитор юноше, надеясь отделаться от него.
– Но это запрещено! После вечерни и ужина все гости должны вернуться в дом, где будут ночевать – его запирают снаружи. Это правило монастыря.
– А если я хочу помолиться с монахами?
– И это тоже запрещено. Но многие постояльцы перед сном молятся вместе. Вы можете к ним присоединиться.
Эймерик не ответил и вернулся в общую спальню в дурном расположении духа. Там, наконец, навязчивый юноша оставил инквизитора в покое и отправился к себе. Эймерик тщательно задернул простыню, служившую шторкой. Задул свечу и, сидя на краю кровати, стал прислушиваться к звукам, доносившимся из огромной залы.
Перед тем как уйти, монах пожелал всем спокойной ночи, а оставшиеся на ночлег начали готовиться ко сну. Некоторые действительно вполголоса вместе прочитали Розарий[38]. Молитва длилась долго. Наконец кто-то погасил факел; воцарилась тишина.
Настороженно прислушиваясь к каждому шороху, Эймерик прождал, по крайней мере, час. Потом осторожно отогнул край простыни. Свет луны из нескольких узких окошек на противоположной стене падал на пол. Все простыни были задернуты; тишину нарушал лишь едва слышный храп.
Инквизитор вышел в залу и замер в нескольких шагах от входа в соседнюю арку; сердце бешено колотилось. Потом, убедившись, что его никто не заметил, быстро и бесшумно пересек комнату и остановился у одной из бойниц. Снова застыл как статуя и долго, даже слишком долго, простоял, почти не шевелясь. Затем наклонился и выглянул наружу.