Я вскакиваю с кровати. Неужели сейчас уже так поздно? К счастью, мне не придется долго выбирать себе наряд. Консилио снабдил всех бойцов одинаковой одеждой в честь открытия новой арены. Белые брюки и белые блузы. Только обувь нужно надеть свою. Белый цвет? Да на здоровье. Интересно, это чтобы кровь лучше смотрелась? Я чувствую себя ягненком, которого ведут на бойню, и, наверное, сегодня все так и будет. Я лишь надеюсь, что люди не сойдут с ума от всего этого. Наверняка вино будет литься рекой, и в комбинации с жаждой насилия, которая возрастает во время битв, это не приведет ни к чему хорошему. Надеюсь, вся эта мерзость уже закончится к завтрашнему утру, когда Сильвио и мои брат с сестрой отправятся в путь. Остается верить в то, что это не обернется очередной трагедией. После неудавшейся казни Братство словно под землю провалилось. Лучше бы оно там и оставалось. Я моюсь и надеваю вещи, которые мне немного велики. Стар расчесывает мои непослушные локоны, заплетает две косы и укладывает их вокруг моей головы, словно венок. Это выглядит слишком по-девичьи для сегодняшнего дня, но тем не менее все равно красиво.
– Большое спасибо, – говорю я, смотря в зеркало и думая о том, каково было бы ходить на вечеринки, дискотеки и в бары вместе со Стар. Это было привычным во времена молодости наших родителей.
Сестра кладет руки на мои плечи.
Я улыбаюсь ей. Если бы Стар хоть раз увидела, как красивы девушки-ангелы, она бы этого не говорила. Но благодаря Кассиэлю я чувствую себя хорошо подготовленной. Я даже надеюсь на то, что он будет смотреть на меня на арене. Я прячу перышко в нагрудный карман своей блузки.
– Кажется, мне пора, – говорю я, решительно вставая. Мое сердцебиение учащается, и я начинаю нервничать. Мне нельзя умирать сегодня, ведь на кону побег Стар и Тициана. Я хочу проводить их на пристань.
Стар обнимает меня, и мы еще несколько секунд не выпускаем друг друга из объятий.
– Я вернусь, – обещаю я, радуясь, что сестра никогда не видела поединков. Алессио и Тициан будут ждать меня в палатках для раненых, расставленных вокруг площади. На кухонном столе лежат щит и меч. Меч отполирован и блестит.
Мой маленький брат, который уже давно не такой маленький. Несколько дней назад я показала ему, как ухаживать за мечом так, чтобы он не ржавел и не тупился. Его поступок растрогал меня до слез. Я буду невероятно по нему скучать.
Я делаю глубокий вдох, кладу руку на грудь, чувствуя громкие удары своего сердца. Я пытаюсь успокоить его, обхватываю ладонью меч и беру щит. Теперь я готова. Стар провожает меня до входной двери. Когда она закрывается, я поддаюсь своему отчаянию и ненадолго прислоняюсь к прохладной стене библиотеки. Только один день, обещаю я себе. Это должна быть моя последняя битва. Что бы мне ни пришлось делать, чтобы отправиться вслед за своими братом и сестрой, я никогда не вернусь на арену. Нужно только придумать, как отделаться от Нерона. Но об этом можно подумать и завтра.
С высоко поднятой головой я иду по площади. Люди, которые узнают меня, машут мне рукой. Те, кто меня не знает, все равно меня приветствуют, ведь несложно догадаться, что я боец. Одни смотрят на меня с завистью, другие – с жалостью в глазах. Жители Венеции толкаются у рыночных прилавков. Дети бегают вокруг них, играя в догонялки. Просто ужасно, что все здесь выглядит таким мирным и обычным, в то время как совсем неподалеку погибают люди. Я сворачиваю за угол на большую площадь, над которой будто парит новая арена, и слышу гул толпы зрителей. Уже состоялись три поединка, Нерон выступил с речью и в традициях настоящего императора выпустил на арену колесницы. Этот человек страдает манией величия. Хотя у меня и было право посмотреть на этот спектакль, я решила им пренебречь. В песке арены я буду стоять лишь для того, чтобы бороться. Правда, на рынке Меркато уже много дней не говорили о чем-то другом, кроме арены. Даже Мария решила не открывать свой прилавок сегодня: вместо этого они с Павлом пошли на трибуны.
На новой арене бойцы ожидают своей очереди не у входа, как на старой, а в проходе сбоку. Это что-то вроде тоннеля, и, пока я там стою, у меня начинает развиваться клаустрофобия. Трибуны находятся прямо надо мной, и топчущие ноги зрителей заставляют дерево дрожать. Здесь душно, и никто не останавливает меня, когда я направляюсь ко входу. Отсюда можно хорошо разглядеть поле битвы. У меня захватывает дух. Овальная арена просто гигантская. Здесь негде спрятаться и негде скрыться в отличие от собора Сан-Марко. Теперь люди сражаются под палящим солнцем, словно на блюдечке. На трибунах не осталось ни одного свободного места. Толпа ревет и вопит, когда копье ангела пронзает горло какой-то женщины. Я сразу же жалею о том, что не пошла в другую сторону, и закрываю глаза, чтобы не видеть кланяющегося ангела, уходящего с арены. Когда я снова поднимаю веки, я окидываю взглядом трибуны и ложи. Они куда больше, чем прежние: кроме того, они более открытые, и я могу спокойно разглядеть каждого ангела. Конечно, они сидят не на узких лавочках, а в креслах. Вокруг них столы с деликатесами, а по сторонам женщины, облаченные в белые платья, готовые по щелчку пальцев прибежать к ангелам, чтобы обслужить их.
Рафаэль сидит в самой большой ложе, а вокруг него расположились другие жители его небесного двора. У каждого архангела своя собственная ложа, занимающая много места на трибунах. Михаэль тоже здесь, он сидит с Нуриэлем за одним столом. Рядом с Нуриэлем Фелиция. Я не знаю, сочувствовать ли ей или поздравлять с этим достижением. Словно почувствовав мой взгляд на себе, она поворачивается и смотрит прямо на меня. Нуриэль что-то говорит, и они оба смеются, а Фелиция кладет в рот клубнику, которую прислужница только что макнула в шоколад. Я даже знаю, о чем она сейчас думает.
Если бы я могла, я бы показала ей язык, но нам больше не десять лет, и мы не ссоримся из-за какого-нибудь леденца или фильма, который собираемся смотреть. Люцифер сидит вместе с Семьясой и Баламом, а прекрасной Наамы нигде не видно. Архангел Уриэль не явился на арену, как и Натанаэль. Тем не менее их ложи такие же роскошные и вычурные, как и у других ангелов. Они раскрашены в цвета небесных дворов. Ложа Габриэля нефритово-зеленая, Михаэля – бриллиантово-белая, Натанаэля – кирпично-красная. Ложа Фануэля пурпурная, словно аметист, кресло Люцифера кроваво-красное. Ложа Рафаэля украшена цветами голубого топаза, а ложа Уриэля сияет черным ониксом. Трибуны, на которых сидят члены совета, не так шикарны, но тоже оснащены необходимой им роскошью. Когда я снова обращаю внимание на ложу Михаэля, мое сердце бьется сильнее: Кассиэль подходит к архангелу, параллельно наблюдая за бойцами на арене. Его взгляд ненадолго останавливается на мне, но ничего в его лице не выдает того факта, что он меня знает.
Возможно, он просто не хочет рисковать. Ангел отворачивается, ставит свое кресло рядом с Михаэлем и берет бокал из рук служанки.
Это его настоящая жизнь, думаю я перед тем, как вернуться к другим бойцам.
После этого нам приказывают встать в шеренгу. Я становлюсь третьей, и, когда мы выходим на арену, я стараюсь отбросить все мысли прочь. Я не смотрю ни на ложу, где сидит Кассиэль, ни на зрителей. Я концентрируюсь на самой себе, и, встав немного поодаль от остальных, занимаю исходную позицию, ожидая звука фанфар. Наши противники кружат над нами, словно стая ворон. Я краем глаза замечаю лиловые крылья своей соперницы и сразу же их узнаю. Напротив меня приземляется Наама. Сегодня она облачена в черный наряд и выглядит как модель из журналов, которые продавались у нас раньше. Потрепанные копии таких журналов все еще можно встретить на рынке. Девушка ничего не говорит, а только поднимает свой меч и кивает мне. Мне не нужно отдельного приглашения. Сталь встречают сталь, и я крепко стою ногами в песке. Губы Наамы искривляются в ухмылке.
– Я не буду жестока с тобой, – шепчет она, отпрыгивая назад лишь для того, чтобы сразу меня атаковать. Следующий ее удар оказывается более сильным, но я отражаю его.
– Я тоже не буду, – отвечаю ей я, и больше никто ничего не говорит. Лезвия наших мечей снова и снова встречаются друг с другом, ритмичная последовательность ударов звучит так, словно это какой-то ужасный музыкальный фрагмент. Я позволяю ей загнать себя в оборонительную позицию, чтобы обезопаситься. Она все быстрее на меня надвигается, как Кассиэль и говорил. Ангелы слишком тщеславны для того, чтобы распознать чужой обман. Когда она думает, что вот-вот нанесет мне смертельный удар, я отскакиваю в сторону, вытягивая щит и ударяя ее по руке. Наама не замечает удара слева и спотыкается, падая в сторону. Большего мне и не надо. Я прыгаю вокруг нее и со всей силы пинаю ее в спину. Зрители вскрикивают, когда Наама падает вниз. К сожалению, она не делает мне одолжения и не приземляется лицом в песок. Она поворачивается и бежит на меня. В этот раз я не сдамся. Во второй раз этот трюк не сработает. Я игнорирую боль в своем плече и одновременно поднимаю щит и меч. Ее левый бок совершенно не защищен. Завтра на ее безукоризненном теле будет множество синяков.