Дивосил… верил ли он в «великую долю», «знаки богов» и прочие слова, с которых начинались громкие речи волхвов? Наверное, все-таки нет. Он-то всегда знал, что собственный путь – впереди, под башмаками, переливается и тянется ниткой в неизвестность. Куда заведет – решать ему и Мокоши. Свернет налево – будет один узор, направо – другой. Да, теперь-то Дивосил понял, что плетут кружево они вместе с Матерью, и никак иначе. Она помогала сражаться со Смертью, вымаливать жизни или уводить хитростью. Эта догадка заставила его улыбнуться.

– Вот уж кому хорошо, – подметил последний из бояр, покидая пиршественную. – Самое время возвышаться, не правда ли?

– Прикуси язык, – вступился Пугач, – а то забрызгаешь слюной руку, которая кормит.

Боярин цокнул языком и вышел за порог. Когда двери захлопнулись, князь устало опустил голову и застонал. Дивосил присмотрелся и осознал, насколько же тот постарел и сгорбился за три седмицы. Какой кошмар! А что, если отправится к чурам раньше времени?..

– Моя дочь пробудила чародея, – упавшим голосом произнес Мирояр. – И ты, Любомила, предлагаешь закрыть на это глаза?

– Нет, если у тебя есть другой наследник, – пожала плечами ведунья.

– Не думаю, что чародей опасен для нас, – вмешался Пугач. – Триста лет прошло.

– Ты что предлагаешь? – князь задумчиво взглянул на него и тут же добавил: – Может, пригласим его в Гданец, а?

– С таким, – Пугач запнулся, – союзником лучше дружить. Врагов у нас и без того хватает.

– О! – воскликнула Любомила. – Раз уж ты прижал чародеев, расспроси их. Наверняка у какого-нибудь прихвостня лежит ларь со старой берестой.

– Княже? – Пугач повернулся к нему, прося разрешения.

– Да, – согласился Мирояр. – Пусть травник вам поможет. Так будет сподручнее разговорить наших старых друзей.

Дивосил с трудом сдержал стон. Ну конечно! Травы могут не только спасать, но и калечить; когда-то давно их применяли для пыток. Вот зачем он понадобился князю.

Мирояр знаком повелел уходить. Дивосил поклонился и вышел, чувствуя, как один камень падает с души, а на его месте появляется второй, больше и тяжелее. Куда ни ткни носом, всюду пахло грязью, кровью и ворожбой.

«Никогда бы не подумал, что захочу вернуться в Ржевицу», – он невесело усмехнулся. Там витязи, травники, ворожеи и даже чародеи были друг другу братьями. Бойня сближала и вынуждала держаться за руки. В Гданеце – иначе, гнило, противно. А еще здесь были тени, в которых прятались не только чудовища, но и люди.

Дивосил чувствовал, как терем постепенно убивал его, – и ничего не мог поделать. Он был нужен воронятам, раненным, да и простым людям, которых хватали разные хвори. Жаль, что у дела травников тоже существовала обратная, теневая сторона.

XVI Проклятье чародея

XVI

Проклятье чародея

– Тяжко тебе придется, – мать провела по его волосам и грустно улыбнулась. – Одному богу служить тяжко, а тебя аж двое пополам рвут.

Темная Мать была ближе к сердцу, но и Велес временами появлялся и говорил, мол, не забывай про крылья, внутреннего хищника и когти.

– На все воля богов, – отозвался Пугач. – И моя собственная.

1

1

Когда покидаешь навий мир, главное – не оборачиваться. Иначе вцепятся когтями, приманят ласковым голосом, материнской песнью, жалобным плачем – и все. К счастью, обошлось.

Лихослав жадно ел мясо, репу, пил мед, совершенно не заботясь о кафтане. Наоборот – так хотелось его запятнать, заляпать жиром, что аж зубы скрипели. И неважно, что смотрят. Он не светлый бог, не Хорс, не Ярило – он, чтоб вас всех, человек. Из плоти и крови. Три века не видевший еды и солнца и слышавший людей сквозь густую мглу.

Лихослав запил свиные ребра медом с травами, закусил куском сала, вытер губы о ворот и призадумался. Посадник разливался перед ним соловьем, скоморохи и гусляры плясали, пели, шутили наперебой, в стороне стояли оборотни, наверное, из лесной стаи – уж больно дико и хмуро они глядели на веселящийся люд. Но заботила Лихослава не эта толпа, – о, он прекрасно знал, насколько ее любовь ветрена! – а княжна и предстоящий обряд.

Надо ж было додуматься! «Мира хочу!» Мол, возьми да принеси на серебряном блюдце, чтобы люди не убивали друг друга. Бедная, бедная Марья! Она ведь совсем не понимала, что князья враждуют меж собой лишь потому, что хотят. Может, не они – а бояре да Совет, конечно. Ай, неважно! Но корень бед прятался даже не в этом.

Пойди, чародей, да объясни сотням родов, что воевать не надо. И неважно, что вы потеряли сынов, отцов, детей, матерей, дочерей – да все почти! Не-ет, там ненависть разрослась и плясала так, что никакой людской силой не остановить, никаким красноречьем не взять.

Лихослав поджал губы и бросил посаднику, что хочет побыть наедине. Останавливать его никто не посмел. Еще бы! Он мог бы попросить княжну передумать, но слишком долго следил за ней и ясно видел: не откажется, даже если пригрозить или намекнуть. А прямо скажешь – Матерь заявится да полоснет серпом по горлу. О да, вот Ей как раз и нужна была эта жатва. Не зря ведь вела княжну по нужному пути все это время! Подсказывала, шептала – и все ради того, чтобы дать волю собственным детям и чувствам, сплясать на сече и выпить больше, намного больше того, что уже есть.

Ох уж эта сила, не знавшая выхода! Там, в сплетении горных пещер, Лихослав блуждал духом и от тоски создавал всякое: от живых камней до мерцающих лучиков. Кто знал, что мрак сделает с ними? А если добавить к ним проклятья и злость, которая лилась первые лет сто, пока он не смирился? О, сколько тварей томились среди камней, говорили тысячами голосов, среди которых терялся Ее зов.

И они, эти чудовища, вырвались следом и теперь тоже жаждали пищи. Лихослав видел смоляные тени. Некоторые бродили среди народа, не стесняясь, и скалились, некоторые выли младенцами, мол, покормите, добры люди. И прогнать – никак. По крайней мере, он не умел и не понимал, можно ли трогать тех, кого благословила Темная Мать.

За теремом посадника тянулась широкая улица, полная девок, молодцев и детей. Лихослав минул ее и остановился возле кумира Мораны. Он стоял прямиком на перепутье. Это правильно. На сплетении дорог обитала особая сила, которая могла привести навей или увести человека в иной мир. Лихослав устало вздохнул, выудил из-под рукава нож и резанул ладонь.

Больно и непривычно. Он смотрел на выступающие капли и давался диву: горячая, алая, настоящая! Не морок, не что-то между жизнью и смертью! О боги, как же хорошо чувствовать собственное тело!

Чародей коснулся рукой кумира, затем – земли, приговаривая:

– Много лиц у Матери, одно – земное. Пусть Темная и сыра земля сговорятся вместе, пусть Темная заберет что давно хотела, пусть разрежет серпом давний узел и позволит Третьей сплести новое, – он замолчал, думая, чем бы еще подкрепить проклятье и заодно смягчить его. – Пусть новое семя взойдет по весне. Мать Дня выткет нить, Ты же дашь ему сил.

Кровь смешалась с землей, очи кумира на миг полыхнули. Его услышали. Что ж, хорошо. Оставалось ждать.

Лихослав поднялся, развернулся и побрел назад. Голова наливалась тяжестью, щеки пылали. Ох и много же сил отняло проклятье! Лишь бы помогло. Все-таки Мать – сыра земля не всегда была сговорчивой. Даст Моране власть на время – славно, не даст – придется думать дальше.

А ведь мог бы служить Мокоши и не возиться со всякой чернотой! Но нет – кто-то из богов понял, что богиня слишком благоволит чародею, и решил помешать, мол, нельзя рушить равновесие, давая дары одному. Теперь приходится служить ее сестре. Впрочем, за триста лет он привык.

Лихослав вернулся в терем и попросил сенную девку провести его к спальне. Та, потупив взгляд, сказала следовать за ней и принялась подниматься по старой лестнице, грязной и скрипучей. Надо же: пир успели накрыть, а терем так и не вычистили. Хотя Хортыни простительно, у них вон нави бродят повсюду.

За лестницей показалась дверь с истертыми резами. Должно быть, раньше за ней находилась спальня для гостей из Гданеца. Девка указала на нее и юркнула во мрак лестницы. Боялась. И правильно.

Переступая порог, Лихослав чувствовал, как внутри шевелится тьма. Злоба, ненависть, зависть к каждому, кто жил спокойно и ходил под Хорсом. Добавить немного силы – и будет плетение из проклятий, таких, что выводятся только с седьмым потомком. Пусть боятся и держатся подальше, тогда не заденет.

В спальне пахло елью. Неудивительно: из-под прикрытых створок окна торчала острая веточка. Оттуда же тянуло холодом, который напоминал: дети Матери следят за людьми и особенно – за Лихославом.

Он прилег на постель и брезгливо поморщился, ощутив под собой солому, колючую и шуршащую. Да, славно на ней лежать во время Обжинок[47], когда воздух душит и гонит на улицу, а там – песни, пляски с лентами и венками из колосьев. Но ведь нынче зима! А зимой нужно держаться поближе к огню и кутаться в толстые покрывала из меха или птичьих перьев.