Дербник повернул к Хортыни с тяжелым сердцем. Он боялся, что застанет Марью в объятиях чародея, хохочущую, с глазами, полными пламени и радости. Княжна едва повернется к своему слуге и скажет, мол, ступай-ка ты прочь, возвращайся в Гданец и служи службу там, как раньше.
И ничего больше.
3
3
Печеное мясо, пироги, соленья, сбитень, квас, репа, похлебка – много чего выставили на стол. Гусляр пел о любви и радости, а по бокам сидели витязи вместе с девками в верхних рубахах с чудной вышивкой. Посадник расспрашивал Марью об отце и Гданеце, но она отмахивалась. Ее мысли были далеко.
Чародей ушел спать. Немудрено: путь был нелегким, еле выбрались. От одной мысли руки дрожали. И как только хватило мужества сунуться и пройти до конца? Разве что из страха получить руины в наследство.
Но Лихослав не спешил исполнять желание. Устал – ладно, но что, если он не мог или не хотел? Марья помотала головой: да нет, чародей дал клятву. Иначе не освободился бы.
Посадник опять заговорил о скорых переменах. Витязи, дружно вторя ему, глянули на нее, столичную княжну. Хороша, должно быть! В грязной рубахе, с наспех заплетенной косой, из которой выбивались пряди. Кто ж знал, что их потащат прямиком на пир, не дав даже ополоснуться толком!
И Дербника с Совой невесть куда унесло. Один оплакивал Сытника, а другая словно провалилась в подклеть разом с Горыней. Марья отхлебнула кваса, закусила пирогом с земляничным вареньем и зевнула. Задерживаться с чужаками, да еще с дороги, не хотелось. По обычаю, гость должен отсидеть хотя бы две лучины. Последняя как раз догорала, озаряя рубахи и густые бороды.
Иноземные свечи горели дольше и плавнее. Надо бы сказать отцу, чтобы прислал в Хортынь. Одно дело – деревенские избы, другое – терем посадника. Уж лучше, чтоб пылали или стояли у окон.
– Устала я, друже, – Марья вымученно улыбнулась. – Путь тяжелый, отдохнуть надо.
Посадник кивнул, подозвал стражника и сказал:
– Проводи княжну в спальню.
Витязь кивнул и прошел к двери. Служки забегали, торопливо убирая ненужные плошки и кружки. Видать, на ее место сядет кто-то другой. В Гданеце за такое посадника скинули бы с моста, выловили и перемазали сажей на потеху народу. Но в Хортыли были другие порядки, и Марье приходилось мириться с ними.
Стражник провел ее по старой кривой лестнице в ту часть терема, где отдыхали гости. Впереди раскинулся проход с несколькими светлицами и раскрытым окном. Возле него горела лучина, освещая двери и настенную роспись – переливающиеся золотом крылья жар-птицы. Она сверкала хищными червонными очами так, словно надеялась застать чужаков врасплох и напасть – налететь, содрать кожу, обжечь.
– Дверь справа, – сказал стражник.
– А там кто? – полюбопытствовала Марья, указывая на среднюю, с истертыми резами. Самое то для князя. А вот две соседние – простые, без колдовских знаков.
– Чародей, – невозмутимо ответил он. – Слева свободно.
Вот как. Значит, Лихослава посадник ставил выше княжеского рода. Боялся больше. Что ж, это следовало запомнить.
– Благодарю, – Марья кивнула и знаком повелела стражнику уходить. Нечего ему вертеться рядом с ней.
Тот склонил голову, развернулся и побрел назад. Не поклонился в пояс, не пожелал доброго вечера – молча. Подражал посаднику, как и весь город. Отбились от рук, забыли, каково бывает, когда народ брезгливо смотрит на князей. Она, конечно, пообещала себе проявлять милость и понимание, мол, что взять с дикого, темного люда, но где-то же должна быть грань!
Марья поджала губы и постучалась к Лихославу. Чародей открыл и впустил ее. Удивительно, что не спал. Бледный, с синяками под глазами, он походил на мертвеца. Во время пира и то был живее.
– Случилось что-то? – она оглядела Лихослава еще раз.
– Твое желання исполнял, – пожал плечами чародей.
Сердце застучало с удвоенной силой. Неужели?! Марья улыбнулась и едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть от радости. Неужто народ завтра проснется в тишине и покое? В целом княжестве! Да нет, в обоих княжествах!
– Сбылось? – Она с волнением всмотрелась в глаза Лихослава. Там не было ни радости, ни гнева – покой, ледяной, тихий,
– Збовается, – ответил чародей и, немного погодя, добавил: – Хочешь поглядеть?
Марья кивнула. Наверняка сплетет заклятье, чтобы подсмотреть сквозь огонь или воду, как это делала Любомила. Или навеет сон – а тот понесет их души за поля, за горы, к врагам, что рвутся в Черногорье.
Но Лихослав не стал колдовать – он воровато ухмыльнулся и потянул Марью за порог, но не вниз по ступенькам, а вбок, где чернел ход для слуг. Отвращение взыграло внутри: так грязно не было даже в избе Горыни! Она сбежала по лестнице вниз, стараясь не глядеть на углы с паутиной и пылью.
За дверью раскинулся внутренний двор, с курятником, коровником и конюшней. Под вечер он казался осиротевшим – ни одной девки поблизости! Марья выжидающе посмотрела на Лихослава, а тот взъерошил кудри и принялся раздеваться.
– Шутить вздумал?! – рыкнула она.
– Я похож на скомороха? – угрюмо спросил чародей, складывая порты рядом с кафтаном. – Погодь.
Марья отвернулась. На щеках, кажется, проступил легкий румянец. Да, она не деревенская девка и не парилась с мужиками в бане до недавних пор – нянюшка берегла ее. Бедная Вацлава! Сколько слез она, должно быть, пролила по сбежавшей княжне за этот месяц!
А Лихослав тем временем с грохотом вдарился о землю. Казалось, терем вместе со двором перевернулись. Марью тоже затрясло. Она не сразу поняла, что чародея больше нет, а на его месте топчется громадный серый волк.
– Так, – зверь дернул головой и бросил на нее взгляд, – давно то было, а! Давно не бегал!
Волк минул курятник, в два прыжка добрался до конюшни и вернулся к Марье. Его очи пылали радостью и предвкушением. Неужели?..
– Запрыгивай, – он подставил спину, – и держися за загривок.
– О, Мокошь-матерь, помоги, – зашептала Марья торопливо, а сама провела по шерсти, удивилась, насколько она длинная, густая. Наверное, славно бежать в такой шубе среди зимы. Не возьмут ветра и морозы!
Марья осторожно забралась на спину волка и обхватила руками пушистую шею. Страх-то какой! Она и на коне с трудом держалась, а тут зверь – ловкий, быстрый. Оставалось лишь прижаться всем телом и держаться покрепче.
Лихослав потоптался на месте, давая Марье привыкнуть, а затем подпрыгнул и побежал. Земля застонала под лапами, по обе стороны завыло. Стрибожьи слуги ударили в бока. Сердце провалилось в пятки от ужаса. Боги, только бы не сорваться, не выдрать волку пару клоков шерсти.
В один прыжок они достигли главной улицы, распугав празднующих. Народ в страхе пятился подальше. Одни проклинали, другие молились богам и просили пощады. А самые любопытные показывали пальцем и кричали:
– Княжна! Княжна на волке!
Марья зло хмыкнула, сжав густую шерсть пальцами. Вот ведь какой люд в Хортыни! Стоило вскочить на перевертыша и запугать, чтобы начали относиться достойно! Ну ничего, она и без волка сильна. Моровецкая кровь потянула ее через лес в Черногорье, с ней, родной, Марья освободила Лихослава, а теперь несла не черную весть, а светлую, добрую – о конце войны.
За городом их ждал большак, но чародей свернул и побежал по широкому полю – туда, где засело чужое войско. Ноздри его раздулись, серая шерсть распушилась, ее словно стало вдвое больше. Волк ничуть не устал, наоборот – словно плясал на широких, крепких лапах.
Марья тряслась, ни жива ни мертва. Сердце кололо от волнения, ладони вспотели и скользили по шерсти, но она держалась с нечеловеческой силой. Нет уж, сдюжит, сдюжит княжна Моровецкая это путешествие! Навей не побоялась – не испугается и морозного ветра, что пытается скинуть ее с волчьей спины.
Вот уже и скала выступала с другого бока, и деревни сожженные появились вдали, темные, словно смолой залили. Гнилостный запах смерти вдарил в нос. Марья скривилась, да деваться некуда: сама напросилась.
Волк в несколько прыжков добрался до поселка, пробежал вдоль околицы, выдохнул, рыкнул – видать, тоже не понравился здешний воздух – и двинулся дальше, к перелеску, за которым прятался кусок большака, ведущего к Ржевице.
Марья замерла, на миг подумав, что Лихослав решил отдать ее на растерзание врагам. Сомнения вспыхнули в голове, но тут же пропали, уступив место потрясению – впереди, между перелеском и Ржевицей, показалось поле, засеянное мертвецами. Моровецкие витязи рядами лежали на земле, а за ними тянулись такие же ряды из вражьих воинов. Отвратное зрелище! Аж кровь застыла в жилах и, кажется, начала покрываться коркой льда.
Волк замедлился и выпустил из пасти волну пара, выдохнув:
– Вот и твое желання, княжна.
XVII Жатва
XVII
Жатва