Выбравшись наружу, я увидел в глазах жителей только страх.

– Воду очистил, теперь её можно пить, – заверил я их.

Алексей тем временем уже осмотрел большую часть людей и дал каждому выпить "святой воды" – на самом деле, это был антибиотик в жидкой форме, обогащённый минералами и витаминами.

К закату багровые пятна на шее мальчика побледнели, превратившись в безобидные следы от крапивы.

Мы сидели у костра возле конюшни, бросая в огонь сухие ветки. День пролетел в тревожной суете. Граф был доволен нашей работой. К нашему костру робко подползла девочка с караваем, обсыпанным солью крупнее первого снега. Хлеб был тёплым, будто только из печи, но, когда я отломил кусок, внутри обнаружилась тминная начинка – древний символ защиты от нечисти.

Ночью кинжал гудел, как рация, поймавшая заражённую частоту. Я ворочался, слушая, как Алексей бормочет во сне: "Не ходи туда…" А на рассвете мы нашли её – ворону с крыльями, вывернутыми под неестественным углом, будто их скрутили кузнечными клещами. Перья были покрыты липкой слизью, источающей тошнотворный запах медного купороса. Я, сжав челюсти, прошептал:

– Кто-то целенаправленно вредит жителям этой деревни.

– Нужно рассказать об этом графу. Пусть решает, что делать. Это его земля, он в ответе за этих людей.

Страх поселился в моём сердце ледяной змеёй. Не страх смерти, а страх за этих людей, за их наивную веру в добро, которое так легко растоптать. Смотреть в их полные надежды глаза и знать, что где-то рядом притаился злой умысел, готовый обрушиться на них всей своей грязной мощью, было невыносимо.

С графом нужно было говорить осторожно. Он, конечно, хозяин этих земель, но его взгляд на мир мог быть оторван от суровой реальности. Для него всё это, скорее, сложная шахматная партия, а не жизни простых крестьян. Как достучаться до его сердца? Как заставить его понять, что речь идёт не о политических интригах, а о человеческих страданиях? Я пока не знал. Доверия к нему пока нет.

Весть о мёртвой вороне, искалеченной и осквернённой, словно плевок в лицо самой жизни, поразила графа. Я увидел в его глазах тень беспокойства. Он слушал молча, сцепив руки за спиной, и только бледность его лица выдавала скрытое волнение.

– Нам нужно действовать быстро, – произнёс он, и в его голосе появилась сталь. – Я созову совет. Мы должны выяснить, кто стоит за этим злодеянием, и остановить его, чего бы это ни стоило.

Его слова прозвучали обнадеживающе, но в глубине души я чувствовал, что этого недостаточно. Нужно было не только найти виновного, но и защитить этих людей от новых бед, стать для них щитом в этом мире, полном жестокости и несправедливости.

– А пока я оставлю несколько людей для охраны.

– Хорошо было бы в каждой деревне такую охрану, – скромно предложил я.

– Хороший совет, думаю это можно сделать. Как приедем в поместье, соберу людей и направлю. Да и в самой деревне найдутся те, кто захочет защищать своих.

Вечернее небо над деревней сгустилось, как старая кровь. Граф, отдав распоряжения, удалился в свои выделенные старостой покои. Мы остались у костра, где пламя трещало, будто пересказывая сплетни веков. Алексей смотрел на сканер, тыча в него пальцем, что-то изучал. Я молчал, чистя клинок кинжала тряпицей, пропитанной маслом с запахом миндаля. Я чувствовал, как под кожей ползет холодок — будто кто-то провел по позвоночнику лезвием.

— Ты видел, как вода в колодце пузырилась? — внезапно заговорил Алексей, не отрываясь от прибора. — Фильтр-то работает, но... — Он поднял флакон с пробой воды. Внутри плавали микроскопические черные точки, словно песок из глубин космоса. — Кто-то специально скидывает всю гадость в колодец.

Я резко поднял голову. Мой кинжал, лежавший на коленях, издал низкий гул. В тот же миг из темноты донесся хруст ветки. Мы замерли. За пределами круга света, где клубился туман, что-то шевельнулось.

— Вылезай, — бросил я, вскинув кинжал.

Из мрака вышла старуха — сгорбленная, в платке, расшитом обережными узлами. Ее глаза, мутные, как болотная вода, уставились на нас.

— Чёрный колодец... — прошипела она, показывая беззубый рот. — Он не простит.

— Кто? — я встал, но Алексей схватил меня за рукав.

— Мартин, — прошипел староста, сжимая кулаки. — Год назад его прогнали из деревни. Поклялся, что мы все сгниём за то, что Анну ему не отдали...

Старуха закачалась, напевая что-то на языке, похожем на скрип несмазанных колес. Из складок её юбки выпал сверток — тряпка, пропитанная тем же липким веществом, что было на вороне. Внутри лежала кость, покрытая резьбой в виде спиралей.

— Бегите, пока не поздно, — она повернулась, растворяясь в тумане. — Он уже здесь.

— Первая красавица, чьи косы цвета спелой пшеницы сводили с ума полграфства. Она вышла замуж за кузнеца, а Мартин, сын лесника, после скандала исчез в чащобе. Волк в колодце — его рук дело, — вышел на свет староста и говоря каждое слово шёпотом. — Тушу подбросил, чтоб воду отравить. А раньше скот резал, амбары поджигал...Настоящий злодей. А это его мать, совсем из ума выжила, старуха.

— Психопат, а не злодей, — проворчал Алексей, вытирая пот. — Вода сейчас чистая, но, если не остановить его, подкинет новую падаль.

— Театрал, — фыркнул я. — Но глуп. Покажи Мартина, — сказал я кинжалу, в надежде, что покажет. И кинжал приятно заурчав, показал мне красную точку на местности. В лесу близь деревни.

Мы двинулись до рассвета к лесочку. Самодельная палатка пряталась за большим камнем. У берёзы валялись кости животных, а в луже крови на камне ржавел нож с инициалами «М.Л.». Всё пахло дешёвым самогоном и злобой.

Мартин спал на тюфяке из соломы, обняв потрёпанную куклу, чьи волосы напоминали пшеничные косы Анны. Проснулся, когда я приставил кинжал к его горлу.

— За что? — хрипел он, вырываясь. — Она должна была быть моей! А они... они назвали меня грязным оборванцем!

— И ты убивал коров? Травил детей? — я схватил его за ворот.

— Пусть узнают, каково терять всё! — заорал он, и в его глазах заплясали безумие и самогон.

Граф, прибывший с охраной, холодно осмотрел пленника:

— Суд графства решит вашу судьбу.

По дороге в тюрьму Мартин выл, как затравленный зверь, проклиная Анну, деревню и весь белый свет. А я смотрел на дымок над избами и думал, как легко злоба превращает обиду в яд. И как важно вовремя вытащить занозу из сердца, пока она не отравила душу.

— Щит не понадобился, — усмехнулся я.

— Зато антидот сработал, — добавил Алексей, показывая флакон с нейтрализатором. — И людям, и водам.

На обратном пути мы встретили Анну. Она несла ведро воды из колодца, её лицо было спокойно.

— Спасибо, теперь наша жизнь будет спокойной, — кивнула она, и в её глазах не было ни страха, ни триумфа. Только усталая грусть.

Колодец больше не будут называть Чёрным. Но тень Мартина ещё долго будет мерещиться жителям в треске сучьев за окном, пока время не затянет раны, как земля — старые могилы.

Распрощавшись с жителями этой деревни, мы поехали дальше. На встречу приключениям и подвигам.

Глава 22. Вторая деревня: Мельница и молчание

Глава 22. Вторая деревня: Мельница и молчание

Телега, словно взбесившаяся кобыла, подпрыгивала на ухабах, норовя вытряхнуть графа Дмитрия, меня и Алексея в дорожную жижу. Лес по обе стороны дороги ощетинился колючими лапами елей, цеплявшимися за низкие облака, словно скрюченные пальцы утопленников. Алексей, сидя спиной к кучеру, извлек из-под полы потемневшую от времени гармонь.

— Может, развею тоску наигрышем, а то скрип колес душу выворачивает? — предложил он, но граф лишь сумрачно нахмурился, буравя взглядом дорогу. Тяжелая трость с набалдашником в виде волчьей головы нервно выстукивала дробь по дну телеги.

Я съежился от пронизывающего ветра, чувствуя, как холод просачивается под кожу. Воздух был пропитан запахом прелой листвы и едким дымом тлеющего торфяника. Впереди, за крутым поворотом, показалась деревня – покосившиеся избы, словно пьяные, жались друг к другу, а над ними, как зловещий колосс, возвышалась мельница. Ее крылья, как костлявые пальцы мертвеца, впивались в облака, пытаясь удержать падающее небо.

Чем ближе мы подъезжали к поселению, тем плотнее становилась тишина, давящая, словно плита. Даже птицы примолкли, словно опасаясь нарушить это скорбное безмолвие. Мельница, огромная, почерневшая от времени, нависала над жалкими домишками, словно каменный исполин, чьи крылья застыли в предсмертной судороге. Собаки не лаяли, куры не клевали зерно. Даже ветер стих, будто сама природа затаила дыхание, ожидая расплаты.

У распахнутых ворот нас встретил старик в добротном кафтане, отороченном лисьим мехом, явно не по средствам обветшавшей деревне. Его лицо было исчерчено глубокими морщинами, словно корой древнего дуба, а из-под нависших бровей сверкали острые, недобрые глаза.

— Не нами заведено, не нам и поправлять. Мельница — она как душа человеческая: захотит — запляшет, захотит — замрет, — проскрипел он, не удосужившись представиться. Голос его звучал, как ржавый засов. — Мука вся вышла. Живем на старых запасах.

Граф, не отрывая взгляда от старика, с нажимом спросил:

— Ты, Иван, присягал моему отцу на кресте. Где честь твоя? В чем причина поломки? Где отчёты о поставках леса?

Староста избегал смотреть на детей, которые окружили нас кольцом, а его пальцы всё время теребили серебряный крест.