— Чума? — я попятился, словно от прикосновения смерти. — Но симптомы… не те.

— Мутировавший штамм, — пробормотал Алексей, торопливо смешивая порошки из капсул, и взгляд его был прикован к пляшущей голограмме. — У них не бубоны, а кровавая роса геморрагической сыпи. Легкие превращаются в прах за сутки.

Чемоданчик тем временем распылял антисептик, от которого воздух наполнился запахом хвои с химической горечью.

— Нам нужны кровати, сколько успеешь сделать, все неси, — скомандовал он.

Я рванул за охраной графа, лишние руки могли помочь. В амбаре нашлись сено и мешки. Быстро набив их, мы подготовили наш импровизированный госпиталь.

Чтобы скрыть следы будущих технологий, мы отгородили для Алексея небольшое пространство за занавесками. Там чемоданчик, словно живое существо, трансформировался в стерильный стол, извергая из своего чрева пробирки с антибиотиками, словно жемчужины надежды. У дверей я развёл костёр — в нем я буду кипятить шприцы, бросая в пламя использованные ампулы, чтобы не оставлять следов.

Первой пациенткой стала хрупкая девочка лет пяти. Багровые пятна сепсиса, словно лепестки раздавленных пионов, покрывали ее кожу. Мы уложили ее на солому. Я, украдкой, поднёс кинжал. Он дрогнул и вывел маленькую проекцию, будто понимая, что его никто не должен видеть. Голограмма, пляшущая в полумраке, безжалостно констатировала: «Сепсис. Шанс выживания: 3%».

— Вы хотите влить в крестьян дьявольскую отраву? – Граф, осунувшийся и сгорбленный под грузом бессилия, вцепился в рукав Алексея.

— Хотите, чтобы они все умерли? Нет? Тогда не мешайте, я знаю, что делаю, – отрезал Алексей. Сейчас время было не на их стороне.

— Протокол к черту, – пробормотал Алексей. – Рискнем.

Он ввёл двойную дозу антибиотика. Запах лекарств наполнил амбар.

К утру девочка дышала. Пятна поблекли, словно их отмыли едким щелоком. Весть об «исцелении ведьмаком» разнеслась быстрее самой смерти. К сараю потянулись вереницы страждущих: кто полз на коленях, кого несли на сколоченных носилках. Надежда, хрупкая и живая, вспыхнула в глазах умирающих.

Мы сражались за каждую жизнь отчаянно.

К третьему дню деревня восставала из пепла и отчаяния. На погорелых руинах, словно багровые цветы, распустились костры, жадно пожирая пропитанные смертью одежды. Граф, наблюдая, как Алексей, с сосредоточенным видом алхимика, делится знаниями с местным знахарем, обучая его таинству варки антисептика из еловой хвои и жгучего спирта, впервые за долгие месяцы ощутил робкий проблеск надежды, тронувший его уста улыбкой.

— Если вы смогли обуздать эту Чёрную Лихорадку, то, быть может, сумеете вернуть и Анну…

— Не спешите с выводами, — оборвал его Алексей.

«Штамм Ω-666: искусственно выведен. Рекомендовано: установить источник», – прозвучало бесстрастным голосом из чемоданчика, когда последний из зараженных был спасен. Кто-то выпустил на волю эту дьявольскую заразу. Но кто?

— Нам нужно к той старухе, — предложил я, — возможно, она знает, откуда пошла эта скверна.

Мы направились к покосившейся хижине. Старуха, сгорбленная временем и заботами, поведала нам, как окрестная ребятня, озорная и неугомонная, частенько бегает на гиблые болота в поисках диковинных сокровищ. В тот злополучный раз они принесли оттуда странные, переливающиеся пузырьки. На вкус водица оказалась обманчиво сладкой, и дети, не ведая беды, осушили их до дна.

— Нам надо как-то запретить им туда ходить. Но как? — спросил я.

— Может, чучело поставить? — предложил Алексей.

— Чучело не поможет. Это болото – аномалия, как и наше. Возможно, даже, что это одно и тоже, ведь по местности сходится. Но я никогда не видел таких больших болот. Мы пойдем и найдем что-нибудь полезное.

Солнце клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в багровые тона, когда мы с Алексеем выдвинулись к болоту. В руках у нас был кинжал — последняя надежда избавить жителей от необъяснимой тяги к проклятому месту.

— Так, кинжал, нам надо найти что-то с частотой 2400 Гц, — произнёс я, сам не веря в это, но надежда оставалась.

Кинжал дрогнул и на карте местности засветились двадцать точек. До первой точки мы добрались за пару шагов. Это была обычная жестяная труба из неизвестного сплава. Достав её и покрутив, мы ощутили тревогу. Даже опасность. Рядом с ней лежала медная проволока. Обмотав один конец трубы проволокой, мы воткнули трубу одним концом в землю, другой оставили на поверхности.

Остальные точки маячили на карте, словно звезды в ночном небе, маня нас вглубь болота. Каждая находка была точной копией первой трубы. Все они излучали едва уловимую, но ощутимую тревогу, словно напоминая о чем-то забытом и страшном.

Алексей, обычно невозмутимый, начал проявлять признаки беспокойства. Его взгляд стал рассеянным, а движения – резкими и нервными. Я и сам чувствовал, как болото давит на меня, вытягивая энергию и заставляя вспоминать о самых темных уголках моей души. Но мы продолжали идти вперед, ведомые призрачной надеждой на спасение.

К последней точке мы подошли, когда солнце уже полностью скрылось за горизонтом. Нас встретила кромешная тьма, лишь слабый свет кинжала освещал небольшой участок земли. В центре была воткнута труба, но большего диаметра, обмотанная колючей проволокой. На самом верху, словно корона, красовался череп животного, из глазниц которого сочился зеленоватый свет. Мы дотянули проволоку, тем самым соединив все двадцать труб.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Страх, сковывающий разум и парализующий волю, пронзил меня насквозь. Алексей замер, словно статуя, его глаза были широко раскрыты от ужаса. Мы стояли перед тем, что искали, но цена этой находки могла оказаться слишком высокой. Болото ждало, чтобы поглотить нас, и мы были готовы сдаться. Но что-то внутри меня еще боролось, шепча о долге и надежде.

Наш страх достиг точки невозврата. Мы бежали, что есть мочи. В голове билась лишь одна мысль: бежать, бежать, бежать. Каждый хлюпающий шаг по вязкой жиже отдавался гулким эхом в оглушающей тишине ночи. Дыхание обжигало легкие, сердце колотилось, словно пойманная в клетку птица, но мы не останавливались. Страх гнал нас вперед, не давая опомниться, не позволяя обернуться.

Я краем глаза видел, как Алексей спотыкается, падает, но тут же поднимается и бежит дальше, не издавая ни звука. Он превратился в тень, в бестелесную сущность, движимую лишь инстинктом самосохранения. Я не знал, куда мы бежим, да и неважно было. Главное – подальше от того места, от этих труб, от этого проклятого болота.

Внезапно перед нами возникла полоса света. Лес, расступаясь, давал нам шанс на спасение. Мы выскочили из болота, словно пробка из бутылки, и рухнули на твердую землю, обессиленные и измученные. Лежали, тяжело дыша, не в силах пошевелиться, и смотрели на темный силуэт леса, словно на райские врата.

Постепенно дыхание выровнялось, и я смог сесть. Алексей все еще лежал, не двигаясь. Я дотронулся до его плеча. Он вздрогнул и медленно повернул ко мне лицо. В его глазах плескался первобытный ужас.

— Нам повезло, – прохрипел я, но слова мои звучали фальшиво даже для собственных ушей. Что-то безвозвратно изменилось. Болото впилось в нас, словно ядовитый шип, оставив свою грязную, липкую метку. И я боялся, что этот знак не смоет ни время, ни вода.

Теперь жители были в безопасности, ограждены от болотной скверны. Но сон бежал от нас, словно испуганный зверь. Страх пропитал каждую пору, въелся в самую душу. Казалось, утро никогда не наступит, а кошмар болотной ночи будет длиться вечно. Но солнце всё же встало, мы были полностью разбиты.

Когда телега тронулась, девочка, с румянцем, пылающим на щеках, словно заря, бросила Алексею букет подснежников. Букет упал на его ноги, белые головки цветов рассыпались. Алексей машинально поднял один подснежник, зажав его в руке. Телега дернулась и покатилась по ухабистой дороге, увозя нас прочь, в неизвестность. Мы смотрели ей вслед, пока фигурка не исчезла за горизонтом.

Глава 24. Врата Надежды.

Глава 24. Врата Надежды.

К поместью Волконских мы подкатили на восьмые сутки. Будь на то моя воля, домчались бы и раньше, но граф упрямо останавливался в каждой богом забытой деревушке, словно испытывал наше терпение, заодно инспектируя собственные владения. Двух зайцев одним выстрелом, как говорится. Впрочем, ликовать ему не приходилось. Всего три поселения, не считая моей первой обители, а проблем – как на минном поле. И ведь решали, черти бы их драли!

Телега, изнывая от скрипа колес, замерла на гребне холма. Перед нами, словно призрак из сказки, возник дубовый терем графа, вцепившийся корнями в пригорок, где последние сугробы робко прятались в жухлой траве. Граф Волконский, словно сокол, первым выпорхнул из телеги, одернув камзол, расшитый серебряной вязью. Его взгляд, печальный и отстраненный, скользнул по терему. Резные наличники, прочерченные временем, казались кружевом, сотканным из теней. Высокие слюдяные окна тускло отражали мартовское небо – блеклое, словно акварель, выцветшая под солнцем. Двускатная крыша, покрытая дранкой, тихо плакала талой водой, оплакивая ушедшую зиму. У парадного крыльца, утопая в весенней распутице, одиноко стояла колода для объездки коней – её бока изранены, словно сама земля пыталась затянуть её в свои объятия. Из трубы вился дымок, не густой, как в крестьянских избах, а тонкий, словно граф экономил дрова, копя тепло для будущих балов, которых, похоже, не будет.