— С тех пор как ваш батюшка почил, все пошло прахом, — прохрипел он, и в его голосе сквозила такая безысходность, что даже Алексей на время забыл про свою гармонь.

Внутри мельницы пахло сыростью и гниющим зерном. Мешки с мукой, покрытые зеленой плесенью, валялись в углу, словно погребенные под саваном тела. Алексей провел пальцем по закопченной стене, оставив грязный след.

— Пожар был? — спросил он, староста лишь утвердительно кивнул головой.

После осмотра мельницы мы возвращались в телеге, погруженные в тягостные думы. Атмосфера деревни была пропитана унынием, словно густым, липким туманом. Природа словно замерла в тоскливом ожидании зимы, обманывая надежды на скорую весну. Не март стоял на дворе, а промозглый ноябрь с его свинцовым небом и голыми, корявыми ветвями. Все вокруг казалось унылым и заброшенным, будто сама земля оплакивала какую-то невосполнимую утрату.

У дома старосты, покосившейся лачуги с облупившейся краской, мы остановились. Здесь, на этом мрачном перекрестке судьбы и отчаяния, мы решили обсудить увиденное, попытаться нащупать хоть какую-то нить, способную вывести из этого хаоса. — Что же это творится? — нарушил гнетущую тишину граф, и в его голосе сквозила хриплая усталость. Он обвел нас взглядом, словно ища в наших глазах искру надежды, но находил лишь отражение собственного страха и растерянности.

Алексей, всегда молчаливый и рассудительный, лишь покачал головой, словно отказываясь верить в происходящее. Я, обычно полный энтузиазма и энергии, стоял понуро, уставившись в землю.

Мы чувствовали, как над деревней нависла какая-то зловещая тень, высасывающая жизнь из всего живого. Местные жители, некогда веселые и жизнерадостные, теперь бродили по улицам, словно призраки, с потухшими взглядами и опущенными плечами.

– Максим, можно ли починить мельницу? – спросил у меня граф.

– Нет ничего невозможного, – ответил я.

- Тогда я прошу тебя помочь этой деревне, - начал говорить граф, но я уже и сам обдумывал план.

Починить мельницу мне было не сложно. Можно её усовершенствовать немного, чтобы не бросалось в глаза.

- Не нравится мне этот староста, - сплюнул на землю Алексей. Слишком богато разодет, с учётом того, в каком унынии деревня. Я пока осмотрюсь тут.

Мы разошлись в разные стороны: я – к мельнице, Алексей – к жителям, а граф – к старосте, проверять бумаги. Деревенские бабки, обступив меня на подходе к мельнице, голосили о проклятии. Но я, с искрой безумия в глазах и гаечным ключом наперевес, зарылся в нутро мельницы, словно хомяк в закрома.

Я забрался под механизм. Деревянные шестерни были источены жуком-древоточцем, а оси смещены – явно не случайность.

— Кто-то подпилил балки, — пробурчал я, вылезая с лицом, измазанным сажей. — Тут не просто поломка. Саботаж.

У меня оставались последние слитки металла, думаю, кузнец сможет выплавить нужные мне шестерни. Кузнец молча взял мой чертёж, внимательно осмотрел слиток, оценивая качество металла, и принялся за работу. На счастье, в сумке завалялся подшипник – хорошо, что я его не выбросил! Он идеально подойдет к механизму.

Оставалось последнее, самое сложное – установить каменные клинья вокруг оси, чтобы предотвратить смещение. Нужен песчаник с кварцевым песком и водой для шлифовки поверхности. К счастью, все это нашлось в заготовках у кузнеца – оказывается, он уже давно вынашивал планы по улучшению мельницы и делал все по наитию. Я проверил ровность жернова с помощью деревянного угольника и отвеса, подробно объясняя кузнецу каждый свой шаг, а он впитывал новые знания, словно губка. К утру мельница ожила, зажужжав, словно пчелиный рой. Довольный, с чистой совестью, я отправился к графу докладывать о проделанной работе. Проходя мимо амбара, я заглянул в приоткрытую дверь ради любопытства. Там пахло сыростью и прелью. Луч света из щели выхватил неровный контур под соломой — дубовые балки с графской печатью. "Так вот куда делся лес", — проворчал я, скидывая гнилое сено.

Застал графа в компании Алексея. Пока граф копался в учетных книгах, где цифры были безбожно завышены «для отчетности», Алексей обошел деревню. В избе у пряхи Матрёны он обнаружил ребенка с раздувшимся от голода животом – верный признак голодной болезни.

— Староста раздавал зерно «из милости», но брал за это последние гроши с людей…Я жителям раздал травы от боли в животе и от жара.

— Я обнаружил в амбаре дубовые балки – те самые, что якобы «сгорели». Они помечены графской печатью.

— Воровал лес, продавал купцам, — догадался граф. — А мельницу сломал, чтобы скрыть недостачу.

На рассвете, когда заря окрасила небо багрянцем, граф созвал сход. Староста, бледный, словно саван, попытался раствориться в предрассветной дымке, но Алексей перехватил его у самой проруби, словно тень, вынырнувшая из ледяной воды.

В просторной горнице, освещенной лишь тусклым светом факелов, собрались мужики, их лица изрезаны морщинами забот и недоверия. Граф, возвышаясь над ними, словно дуб над пожухлой травой, обвел взглядом присутствующих. В его глазах, обычно теплых и приветливых, сейчас плескалось стальное напряжение.

Напряжение висело в воздухе, густое и осязаемое. Каждый ждал слов графа, каждый надеялся на чудо, на облегчение своей участи. Лишь треск поленьев в камине нарушал тишину, да тяжелое дыхание мужиков, словно загнанных зверей.

— Ты не просто вор, ты – могильщик, — прогремел голос графа, указуя на исхудавшего ребенка, дрожащего от озноба. — Твоя алчность – их смертный приговор. И для чего всё?

— Я боялся, что вы узнаете о сделках с купцами — дуб шел на гробы для богатых горожан, пока мор косил деревню. А зерно я продавал в обмен на серебро, чтобы бежать в город.

Граф сорвал с Ивана цепь.

— Твоё серебро станет гвоздями для мельницы, — сказал он, и народ замер, услышав в его голосе звон стали

Когда Ивана, закованного в кандалы, уводили прочь, из толпы, словно проснувшийся от долгой спячки медведь, выступил кузнец Ермолай, молчавший годами. Его могучая фигура, обтянутая грубой кожей, возвышалась над притихшим людом, словно дуб над пожухлой травой.

— Кто ж теперь за старшего будет?

Граф окинул взглядом Ермолая, ища в его глазах лишь тень сомнения. Но там, словно в зеркале, отражалась стальная решимость и незыблемая воля.

— Ты и будешь, Ермолай. Люди о тебе доброе слово молвят. Служи верой и правдой. Солдат оставлю для охраны. Зерно отправлю тебе по приезду в поместье.

Ермолай молча поклонился, принимая ношу ответственности. Он знал, что времена настали тяжелые. Голод и болезни косили народ, а граф, хоть и справедливый, был далеко, в своем неприступном замке. Придется ему, кузнецу, ковать не только железо, но и судьбу целого села.

В тот же вечер, собрав жителей на площади, Ермолай заговорил, его голос, обычно тихий, звучал теперь громко и уверенно. На руке у него был графский перстень. Он рассказал о том, что ждёт их деревню в будущем. Люди слушали, затаив дыхание, в каждом слове Ермолая чувствуя надежду на спасение. Впервые за долгое время в их сердцах затеплилась искра веры в лучшее будущее.

Попрощавшись с народом, мы двинулись в путь. До графской усадьбы оставался еще целый день утомительной езды. Скоро скитаниям придет конец… Так, наивно, мы тогда полагали.

Глава 23. Третья деревня: Тень Чёрной Лихорадки.

Глава 23. Третья деревня: Тень Чёрной Лихорадки.

Дорога к поместью выродилась в звериную тропу, зажатую мертвыми березами. Их скрюченные, костлявые ветви, словно пальцы скелетов, царапали свинцовое брюхо неба. Въехав в деревню, мы увидели не жилища, а зияющие склепы: двери накрест заколочены, на мутных стеклах окон запеклась кровь ладоней. Лишь у иссохшего колодца копошилась древняя старуха, извлекая ведром не воду, а густую, зловещую слизь.

— Не смейте ступать дальше! — прохрипела она, замахиваясь клюкой, словно косой. — Здесь бродит Смерть… в алом саване!

Наша вереница замерла, словно вросла корнями в раскаленную землю. Деревня застыла меж лесом и болотом, будто зажатая в тиски меж двух стихий. Дома походили на прокажённых: стены обуглились от плесени, ставни повисли на одной петле, а на дверях алели кровавые кресты — знаки отчаяния. Улицы утопали в грязи, смешанной с пеплом сожженной одежды. Воздух был густым, осязаемым, пропитанным запахом гниющей плоти и едким дымом полыни, которую жгли в тщетной попытке отогнать заразу.

Центр деревни венчал колодец с облупившимся срубом. Вода в нём, некогда кристальная, теперь была маслянисто-чёрной. На поверхности колыхались мертвые лягушки с раздувшимися животами.

На крышах восседали вороны, терзая перья мертвых голубей. Их карканье звучало как зловещая насмешка. Возле каждой избы валялись брошенные игрушки: деревянная лошадка с обломанными ногами, тряпичная кукла с выколотыми глазами. Хозяевам до них больше не было дела.

Единственным оживленным местом оставался покосившийся амбар, где Алексей решил развернуть полевой госпиталь. Крысы, с зияющими язвами на боках, валялись в нем, словно тряпичные куклы, выброшенные за ненадобностью.

— Дайте нам немного времени, — сообщил Алексей графу, тянув меня за рукав вглубь амбара. Графа оставили снаружи. Нужно было действовать быстро, чтобы начать принимать больных.

Алексей щелкнул замками своего чемоданчика – тонкой пластины с голографическим интерфейсом, отмеченной зловещим знаком «2317». Прибор, похожий на алтарь будущего, ожил с тихим жужжанием, сканируя зараженный воздух. На экране проступили леденящие душу строки: «Обнаружено: Yersinia pestis, штамм Ω-666. Рекомендовано: Цефтриаксон + Рифампицин. Дозировка: 1.2 г/сутки, внутримышечно».