Коровник стоял теперь ровно, как часовой на посту, – брёвна, стянутые верёвками, напоминали мышцы на теле великана.

«Улечу», — повторил я про себя, погладив ладонью гладкий срез дуба. Но сердце вдруг сжалось, будто упёрлось в невидимую стену.

Дорога к усадьбе вилась меж яблонь, сбрасывающих золочёную листву. В саду, где тени играли в прятки с солнцем, мелькнуло белое пятно – Анна. Она сидела на скамье под клёном, держа в руках книгу с фамильным гербом, но глаза её были прикованы ко мне. Ветер подхватил её шаль, и алый шёлк взметнулся, как язычок пламени на фоне багряных листьев. Я замедлил шаг, делая вид, что разглядываю трещину в садовой ограде. Краем глаза я заметил, как она приподнялась, словно хотела окликнуть, но замерла. Её пальцы сжали переплёт так, что побелели костяшки.

— Барин ждёт, — прогаркал из-за калитки лысый слуга, тыча пальцем в сторону дома. — Не задерживай!

Кабинет графа утопал в зловещем полумраке. Тяжёлые шторы, расшитые серебряными волками, пожирали солнечный свет. Сам он сидел за столом, похожим на гробовище, – дубовая махина с резными когтями вместо ножек.

— Ну что, строитель? — Граф щёлкнул печатью по воску, оставляя кроваво-красный оттиск. — Беседку для Анны начнёшь завтра?

Я застыл у порога, не смея ступить на персидский ковёр, где драконы терзали собственные хвосты.

— Вольную обещали, ваша милость. После работы.

Он замер, словно услышал богохульство. Перо в его руке сломалось с тихим хрустом.

— И куда ты, дурень, подашься? — Граф поднялся, и его тень упёрлась в потолок. — В город? К цеховым? Там тебя сожрут заживо.

Из-за пазухи я вынул чертёж беседки и положил на край стола, рядом с договором о вольной.

— Здесь… — я проглотил комок, — здесь я уже умер.

Граф взял бумаги и с грустью взглянул на меня.

— Кто ж тебя так, Максим? — спросил он тише, чем обычно. Голос его, всегда звеневший от власти, теперь звучал как скрип старого дерева. — Кто тебе сердце-то продырявил, что бежишь, словно волк из капкана?

Я стиснул зубы. В горле запершило от лжи, которую нельзя было выговорить.

— Останься. — Граф толкнул ко мне лист с гербовой печатью. — Секретарём возьму. Бумаги считать, приказы писать – не хуже, чем балки тесать.

— Не могу, — выдохнул я, глядя на тень, тянувшуюся от его сапог по паркету. — Здесь… здесь мне не место.

Тень графа качнулась, упёрлась в потолок. Он посмотрел на чертёж беседки, выведенный моей дрожащей рукой в пьяном бреду.

— Обещал, значит… вольная твоя. — Он швырнул документ на стол, и печать отскочила, оставив кляксу на бумаге. — Но доделаешь всё. До свадьбы Анны.

Слова врезались под рёбра, словно осколки стекла. Свадьба. Я кивнул, не в силах вымолвить ни звука.

— Уйдёшь раньше — вернусь к тебе призраком, — граф усмехнулся, но в глазах затаилась печаль. — Ступай. Пока я не передумал.

Я вышел, сунув вольную за пазуху. В саду Анна сидела под клёном, но теперь книга лежала закрытой на коленях. Её пальцы нервно перебирали жемчужное ожерелье, а взгляд, остекленевший от скуки, внезапно оживился, когда я приблизился.

— Ваша милость, — поклонился я, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Граф поручил беседку. Есть ли у вас пожелания к узорам?

Она приподняла подбородок, и солнечный луч скользнул по её шее, тонкой как стебель лилии.

— Вы тот самый мастер? — Голос звенел, как хрустальный колокольчик, но в нём слышался интерес. — Отец говорил, ваши руки творят чудеса.

— Чудеса — это святые, — я достал чертёж, стараясь не встретиться с её глазами. — А я просто…

— Резные аисты, — перебила она, внезапно вскочив. Шаль соскользнула с плеч, обнажив синяк под ключицей — след слишком тугого корсета. — Хочу, чтобы они держали в клювах звёзды. Как в легендах.

Я кивнул, отмечая на пергаменте. Её палец, тонкий и бледный, вдруг коснулся моей руки, указывая на эскиз:

— А здесь… можно добавить колокольчики? Чтобы ветер играл мелодию.

От её прикосновения кожа загорелась, будто обожжённая крапивой. Я отдернул руку, делая вид, что поправляю карандаш.

— Колокольчики съест ржавчина за год. Лучше деревянные флюгеры.

Она засмеялась — лёгкий, серебристый звук, словно рассыпались бусины.

— Вы странный. — Она сделала шаг ближе, и запах лаванды смешался с воском от её помады. — Не крестьянин, но и не дворянин. Откуда эти мысли о вечном?

В её глазах читался не праздный интерес, а жажда понять. Я сгрёб чертежи, чувствуя, как вольная жжёт грудь, словно раскалённая печать.

— Мысли рождаются от одиночества, ваша милость. Простите, мне надо…

— Анна, — вдруг сказала она, перекрывая мои слова. — Зовите Анна. Когда мы обсуждаем беседку.

Я поклонился, пятясь к калитке. Она стояла, обняв себя за плечи, а ветер трепал её юбки, обнажая узкие туфельки, забрызганные грязью. В этом жесте — гордая посадка головы и дрожь в пальцах — было что-то щемящее.

— Завтра принесу новые эскизы, — бросил я, уже поворачиваясь.

— С аистами? — крикнула она вдогонку.

— И с флюгерами, — не обернулся.

Её смех снова рассыпался за спиной, но теперь в нём слышалась не только лёгкость. Что-то глубинное, тёплое, как первый луч солнца после долгой зимы.

Глава 36. Флюгеры и ловцы звёзд

Глава 36. Флюгеры и ловцы звёзд

С рассветом я отправился в графский парк с топором и чертежами. Роса ещё серебрила траву, а воздух звенел от криков перелётных птиц. Анна ждала у старого дуба, одетая в простое платье без корсета — непривычно, почти по-крестьянски. Её волосы, собранные в косу, казались каштановым шёлком в лучах восходящего солнца.

— Вы опоздали, — сказала она, но в голосе не было упрёка. — Я тоже нарисовала свой эскиз беседки.

Она протянула лист бумаги, испещрённый детскими каракулями: аисты с крыльями из звёзд, флюгер в форме полумесяца, и… моё лицо, угадывающееся в узорах орнамента.

— Это не чертёж, — я сложил бумагу, пряча улыбку. — Это сказка.

— Сказки строятся дольше, чем беседки? — она подняла на меня глаза, и в них заплясали солнечные зайчики.

— Возможно, — ответил я, разворачивая свои чертежи. — Но результат стоит того. Я задумал не просто беседку, а укрытие от мирской суеты, место, где можно мечтать, — прокашлялся и добавил. — И строить свои собственные сказки.

Работа началась. Я рубил брёвна, она подносила инструменты. Её пальцы, никогда не знавшие грубости топорища, покрывались занозами, но она не жаловалась. К полудню каркас беседки уже напоминал скелет гигантской птицы, готовой взлететь.

— Знаете, Максим, почему я хочу видеть тут аистов? — спросила она внезапно, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Они возвращаются, — я вбил клин в паз, — даже если улетают за тридевять земель.

Анна смущенно улыбнулась, но глаза не опустила.

С того дня я начал измерять время не по этапам работы, а по её приходам. Специально выбирал кедр вместо сосны — твёрже, дольше обрабатывать. Рисовал сложные узоры на стропилах, хотя знал: под крышей их никто не увидит. Анна приносила в корзинке то пироги с вишней, то глиняный кувшин с мёдом — находила предлоги, будто случайно.

— Вам бы не помешало подкрепиться, — говорила она, расстилая на брёвнах вышитую салфетку. Её пальцы дрожали, когда наливала квас из медного кувшина, с гравировкой в виде драконов.

Я растягивал обед на час, объясняя: «Дубовая стружка требует перерыва». Она слушала, подперев щёку ладонью, а солнце плело в её волосах янтарные нити.

— А если сделать здесь арку? — однажды предложила Анна, водя ногтем по свежей доске. — Чтобы звёзды падали сквозь резные листья...

Пришлось переделывать опорные балки. Две недели ушли на то, чтобы вырезать виноградную лозу с тысячей ягод. По вечерам, когда парк погружался в сиреневые сумерки, она оставалась «проверить узоры». Мы сидели на строительных козлах, а между нами лежала коробка с гвоздями — хлипкая преграда.

— Ваш жених... — как-то начал я, зачищая сучок.

— Я его совершенно не знаю, — перебила Анна. — Папинька сам всё решил. Он считает это лучшая партия для меня.

Я замер с рубанком в руке, словно застигнутый врасплох. Вечерний воздух, пропитанный запахом свежей древесины и увядающих цветов, вдруг стал густым и тяжелым. Слова Анны повисли, между нами, как те самые ягоды на виноградной лозе – красивые, но недоступные.

Я продолжил строгать балку, стараясь не смотреть в ее сторону. Знал, что она смотрит на меня, ждет ответа. Но что я мог сказать? Что мог предложить? Я – простой крестьянин в этом мире, переделывающий её опоры в то время, как её ждет блестящее будущее с тем, кого выбрал отец.

Наконец, я откашлялся и спросил, стараясь придать голосу непринужденность:

— А вы? Что вы хотите?

Анна вздохнула.

— Хочу… чтобы кто-нибудь спросил меня об этом. Чтобы кто-нибудь увидел не выгодную партию, а меня.

Она замолчала, глядя куда-то вдаль, на горизонт, где небо сливалось с землей в фиолетовом мареве. Я снова посмотрел на нее. В свете заходящего солнца ее лицо казалось особенно красивым, трогательным и беззащитным.

Молоток выскользнул из рук, угодив в ведро с известью. Анна рассмеялась — нервно, с надрывом, — а потом вдруг прижала ладонь к моему запястью:

— Сделайте секретную дверь. Только мы двое будем знать.

Теперь в северной колонне пряталась потайная ниша. Мы оставили там её детский эскиз и мою ржавую стамеску — капсулу времени для тех, кто однажды откроет её случайно.