К октябрю беседка обрела крышу, но я «забыл» привезти слюду для окон. Анна приносила акварели, чтобы рисовать витражи прямо на пергаменте:

— Вот здесь будет аист, несущий луну. А здесь... — она закусила губу, макая кисть в ультрамарин, — наш дуб, где мы впервые обсуждали чертежи.

Её «мы» звучало как признание. Я стал терять гвозди, ронять лекала — лишь бы продлить эти минуты под предлогом поисков. Однажды, поднимая упавшую отвертку, нашёл под верстаком её перчатку. Парчовая, с вышитыми незабудками. Держал в руках до вечера, пока Любава не пришла с укоризной:

— Граф велел спросить — к свадьбе успеешь?

На следующий день Анна явилась с подзорной трубой — «чтобы рассматривать звёзды через крышу». Мы просидели до ночи, плечом к плечу, якобы проверяя угол наклона кровли. Когда она дрожала от холода, я накинул на неё свой рабочий жилет.

— Пахнет деревом и... грустью, — прошептала она, уткнувшись носом в воротник.

В ту ночь я вырезал на внутренней стене то, что не смел сказать вслух: «Любовь строит медленнее, чем время». Утром она принесла зеркальце в оправе из птичьих перьев — «чтобы ловить солнечных зайчиков для аистов».

Беседка росла, как живая. С каждым завитком резьбы, с каждой тайной деталью. А я уже знал — закончу её в день, когда её сердце перестанет биться для меня. Но пока что птицы из дерева тянулись к звёздам, а мы находили новые причины откладывать последний гвоздь.

Последние лучи заката пробивались сквозь резные ставни беседки, рисуя на полу узор из теней, похожий на кружево. Анна сидела на ступеньках, перебирая веточку засохшей лаванды, которую я когда-то вплел в орнамент колонны. Я стоял у флюгера, пытаясь закрепить его ось, но руки не слушались — будто сам металл сопротивлялся окончанию работы.

— Куда он будет смотреть? — спросила Анна, не поднимая глаз. Её голос дрогнул, выдавая напряжение.

— На север, — пробормотал я, сжимая гаечный ключ. — Туда, где ваш новый дом.

Она резко встала, и сухая лаванда рассыпалась у её ног.

— А если… — она сделала шаг ко мне, и наши тени слились в одну, — если он захочет смотреть на восток? Где восходит солнце. Где мы…

Она закусила губу, будто боролась с собой, перед тем как её пальцы коснулись моей руки, поправляя положение флюгера. Я замер, чувствуя, как её тепло проникает сквозь рукав. В тишине беседки гулко стучали сердца — два ритма, пытавшиеся слиться в один.

— Анна… — я начал, но слова застряли в горле, как щепки.

Она отдернула руку, будто обожглась, и отступила к резной арке.

— Простите. Я… не должна. — Её шёпот смешался с шелестом листьев.

Я резко повернул флюгер. Железный аист заскрипел, уставившись клювом в ту сторону, где за холмом стоял старый дуб — наш дуб.

— Вам стоит уйти, — сказал я, глядя на свои руки, испачканные краской и маслом. — Пока я не вырезал здесь чего-то… непоправимого.

Анна засмеялась, но звук получился горьким, как полынь.

— Непоправимое уже случилось. — Она провела ладонью по стене, где скрывалась потайная ниша. — Вы научили меня видеть звёзды днём.

Мы замолчали. В беседке запахло дождём и древесной смолой. Я хотел сказать, что звёзды — это обман, что они гаснут, даже когда кажутся яркими. Но посмотрел на неё — на её платье, испачканное охрой, на непослушную прядь, выбившуюся из косы, — и понял: она уже стала моей единственной звездой, которую нельзя потушить. В отличие от Лилии..

— Если бы судьба… — начала Анна, но вдалеке послышались шаги. Любава шла по тропинке с фонарём, её голос грубо разрезал тишину:

— Барышня! Граф требует вас к ужину!

Анна вздрогнула, словно очнувшись от сна. Она бросила последний взгляд на флюгер, потом на меня — долгий, жаждущий. Потом подобрала юбки и побежала, не оглядываясь.

Я остался один с аистом, упрямо смотрящим на восток. Достал из кармана её перчатку, всё ещё пахнущую лавандой, и положил в потайную нишу рядом с детским эскизом. На обратной стороне рисунка Анна когда-то написала дрожащими буквами: «Спасибо за звёзды». Сегодня я добавил под этим: «Они были только твоими».

Когда луна поднялась над парком, беседка казалась живой. Флюгер шелестел на ветру, а в резных узорах танцевали тени — будто духи будущего, оплакивавшие то, что так и не успело сбыться.

Глава 37. Тени предков

Глава 37. Тени предков

Беседка стояла завершённой, но я всё чаще находил причины приходить к ней — то проверить флюгер, то подправить резьбу. Анна появлялась будто случайно: с книгой в руках, корзинкой для пикника или под предлогом «проверить, как играет свет в витражах».

— Вы видели, как дятел долбит тот старый клён у пруда? — спросила она однажды, садясь на ступеньки. Её пальцы нервно перебирали край шали. — Кажется, он решил, что дерево скрывает целый клад.

Я отложил стамеску, пряча улыбку:

— Или просто ищет, куда спрятаться от осеннего дождя.

Она засмеялась, но звук получился хрупким, как лёд на луже.

— Вы всегда находите практичные объяснения. А я думала… — она запнулась, глядя на резного аиста. — Может, он выбивает ритм, который только он один слышит.

Я хотел сказать, что понимаю эту музыку, что сам давно стучусь в глухую стену. Но вместо этого кивнул к флюгеру:

— Зато ваши звёзды точно не промокнут. Слюда держится крепко.

Анна подняла лицо к крыше, где сквозь витражи пробивался последний луч.

— Знаете, почему осенние паутины кажутся серебряными? — она провела пальцем по холодной скамье. — Бабушка говорила, это слёзы фей, которые не успели улететь на юг.

— Или просто иней, — пробормотал я, но тут же пожалел. Её глаза потухли, будто я погасил свечу.

— Вы правы, — она встала, отряхивая юбку. — Практичнее думать об инее. Завтра будет мороз.

Я схватил её за рукав, неосознанно, словно пытаясь удержать ускользающий свет.

— Анна… — голос сорвался. — Иногда… иногда феи тоже плачут.

Она замерла. Воздух между нами сгустился, как перед грозой.

— Тогда им нужен кто-то, — прошептала она, не оборачиваясь, — кто услышит их, даже если это безумие.

Её шаги затихли в аллее. Я остался один с флюгером, который отчаянно скрипел на ветру, будто пытался выстучать код:«Говори. Говори. Говори».

Жених прибыл в пятницу, под аккомпанемент грозовых туч. Карета графа Темноградского, чёрная как смоль, с гербом в виде двух волков, разрывающих сердце, въехала во двор, распугав кур. Лошади били копытами, будто сам дьявол погонял их хлыстом. Граф вышел, поправляя перчатку с таким изяществом, будто снимал кожу с жертвы. Его глаза — холодные, как озёрный лёд в ноябре — скользнули по мне, задержавшись на Анне, словно оценивая добычу.

— Душенька, — протянул он, поднося её руку к губам. Вместо поцелуя кончик языка скользнул по её запястью, оставляя мокрый след. — Ты бледна. Не иначе, деревенский воздух тебя истощает.

Анна дрогнула, но голос выдал лишь лёгкую дрожь:

— Воздух здесь чистый, Андрей Петрович. Возможно, я просто… не привыкла к столь неожиданным визитам.

Я сжал рубанок так, что стружка впилась в ладонь. Анна опустила глаза, и я заметил, как дрожит её ресница.

«Убежать. Схватить её за руку и бежать», — стучало в висках.

Жених усмехнулся, разглядывая беседку. Его трость с набалдашником в виде волчьей головы упёрлась в резную колонну:

— Мило. Хоть и пахнет плебсом. — Он повернулся ко мне, будто заметив меня впервые. — А это ваш… плотник? Надеюсь, крыша не обвалится от ветра.

— Готов хоть сейчас проверить стропила, ваша милость, — прорычал я, опуская глаза. — Если боитесь, что крыша рухнет.

Андрей замер. Ветер сорвал с его плеч плащ, обнажив кинжал с рубином в ножнах.

— Забавный зверёк, — прошипел он, приближаясь. — Только не забывай: даже самые крепкие балки… — пальцы жениха впились в моё плечо, — можно сломать.

Анна резко кашлянула, перебивая тишину:

— Папенька ждёт нас к столу. Прошу, Андрей Петрович…

Они ушли. Я стоял, пока тень жениха не растворилась в доме. Следы глины на пороге напоминали кровавые отпечатки.

Вечером в избе Алексей слушал меня, обхватив голову руками. Пахло квашеной капустой, дымом и безысходностью. На столе валялись кости селёдки, словно останки недоеденных надежд.

— Ты спятил, — прошипел Алексей, швыряя кость в стену. Та отскочила, оставив жирное пятно. — Графья меж собой дерутся — нам бы только щепки летели. Её жених — кровь с молоком, а ты… — он ткнул грязным пальцем в мою грудь, — ты ей даже платок подарить не можешь, законно!

Я опрокинул стопку крапивной водки. Ожог в горле не заглушил образ Андрея, целующего Анну в шею.

— А если он её убьёт? Видел его глаза? Так смотрят на оленя перед выстрелом. От Степана слышал, что в Петрополе его жена в монастырь сбежала… или в гроб?

Алексей хмыкнул, разламывая чёрствый хлеб:

— Слыхал. Марфа, кажись. Говорят, волки в лесу клобук её нашли… с пробитым черепом. — Он бросил краюху на стол. — Ты думаешь, он её бил?

— Хуже, — я вытер ладонь о брюки, смазывая кровь. — Он играет. Как кошка с мышью.

Марья, проходя мимо со связкой лука, бросила через плечо:

— А ты, умник, думал, графья лапками машут, когда режут кур? — Её голос был встревоженным. — Барышня теперь его игрушка. Смирись. Загубили девку, тьфу, черти.

Я встал, опрокинув скамью. В кармане жгла вольная, но теперь он знал — уйти значило предать её.

— Я не позволю, — прошипел я, выходя в ночь.