^{Остров Рюген.}

^{IURII BURIAK / Shutterstock}

Но почему беломорские заговоры оказались настолько популярны, что распространились по всей России, дойдя до Украины и Белоруссии? Именно там в эти заговоры пришел образ дуба, там стал непонятен «остров Буян» (с высокой вероятностью изначально это реальный остров Руян, он же Рюген) — в уже известном нам заговоре про «змею-шкурапею» он превратился в некий «быстрый Буян», а в других заговорах он мутирует в не менее абсурдные объекты. В чем же причина того, что морские заговоры оказались востребованы даже там, где о море только слышали?

Причина — в их… киногеничности. У наших предков не было кинотеатров и блокбастеров, но потребность в шикарном зрелище это не отменяет. Вот и приходилось довольствоваться, так сказать, «кино 1D», словесным. Начните представлять: «на море на Окияне» — широкий горизонт, максимально общий план, «на острове, на Буяне» — появляется точка, камера приближается, точка растет, «стоит Латырь-камень» — камера еще более приближается, «под тем камнем ракитов куст» — герой уже вышел на берег, идет по острову, а изображение становится крупнее и крупнее, «под тем кустом бело руно» — еще ближе, еще крупнее, «на том руне — змея-шкурапея» — совсем крупный план, появился персонаж, началось действие. Очень грамотно расписана раскадровка — Сергей Эйзенштейн бы одобрил. Как видим, заговор успешно можно использовать как кинофильм, а то, что крестьянин произносит все это не из любви к искусству, а из страха за близкого человека, превращает такое «кино 1D» в иммерсивное шоу, только гораздо более захватывающее.

Мы оставляем нашу все-еще-не-суховерхую сосну и идем к неправильному дубу, на котором растут неправильные желуди и где я буду рассказывать что-то совсем неправильное. Вообще-то мы проходим мимо довольно крупной таблички «Сектор Северной Америки», но я делаю вид, что не заметила ее, а группа под впечатлением от кинозаговоров действительно не обращает внимания. Она предвкушает встречу с неправильным дубом. Я поднимаю с земли большой, с ладонь, лист, похожий на кленовый, только очень сильно вытянутый в длину, и говорю, что это — дубовый лист. Мне не верят. Тогда я предлагаю посмотреть под ноги и поискать желуди. Их находят довольно быстро… у них здоровущие шляпки (два, а то и три сантиметра в диаметре) и крошечный собственно желудь — круглый, едва ли больше сантиметра. Неправильные желуди пользуются огромным успехом, их разбирают на сувениры. Я предлагаю посмотреть вверх, на крону этого странного дуба — и все соглашаются, что рисунок кроны действительно дубовый, хотя листья совсем непривычные. Теперь группа замечает и табличку: «Дуб красный (зимний)», а я честно сознаюсь, что мы в секторе Северной Америки. Итак, убедившись, что неправильные дубы существуют на самом деле, группа готова ко встрече с чем-то еще более неправильным.

Мы оставляем нашу все-еще-не-суховерхую сосну и идем к неправильному дубу, на котором растут неправильные желуди и где я буду рассказывать что-то совсем неправильное. Вообще-то мы проходим мимо довольно крупной таблички «Сектор Северной Америки», но я делаю вид, что не заметила ее, а группа под впечатлением от кинозаговоров действительно не обращает внимания. Она предвкушает встречу с неправильным дубом.

Я поднимаю с земли большой, с ладонь, лист, похожий на кленовый, только очень сильно вытянутый в длину, и говорю, что это — дубовый лист. Мне не верят. Тогда я предлагаю посмотреть под ноги и поискать желуди. Их находят довольно быстро… у них здоровущие шляпки (два, а то и три сантиметра в диаметре) и крошечный собственно желудь — круглый, едва ли больше сантиметра. Неправильные желуди пользуются огромным успехом, их разбирают на сувениры. Я предлагаю посмотреть вверх, на крону этого странного дуба — и все соглашаются, что рисунок кроны действительно дубовый, хотя листья совсем непривычные. Теперь группа замечает и табличку: «Дуб красный (зимний)», а я честно сознаюсь, что мы в секторе Северной Америки.

Итак, убедившись, что неправильные дубы существуют на самом деле, группа готова ко встрече с чем-то еще более неправильным.

Что ж, «На море-Океане лежит Латырь-камень, на Латырь-камне стоит соборна церква, в той церкве соборной стоит престол, а за престолом стоят…» Латырь-камень такого размера, что на нем может поместиться церковь, нас уже не удивляет, церковь в заговоре — тоже, но кто бы мог находиться в церкви, да еще и во множестве? Ответ превосходит самые смелые фантазии: «…за престолом стоят триста коней железных и триста мужей железных». Вот откуда взялись тридцать три богатыря у Пушкина. Причем форма того заговора, который знал поэт, вероятно, содержала число «тридцать», недаром же он его использует дважды: «тридцать витязей прекрасных» в «Лукоморье» и «тридцать три богатыря» в «Сказке о царе Салтане». И вероятно, в известном ему заговоре не было коней, ни железных, ни каких-то иных: у Пушкина богатыри выходят из моря, а образ волн устойчиво ассоциируется с конями (начиная с греческого Посейдона на колеснице).

То, что остров князя Гвидона взят из заговоров, пушкинистам известно давно. Но теперь, читая детям сказку и дойдя до строк:

В море остров был пустынный, Рос на нем дубок единый, А теперь стоит на нем Чудный город со дворцом, С златоглавыми церквами… —

мы будем загадочно улыбаться при упоминании этих церквей: нам известно, что там внутри.

Что ж, дочитаем заговор до конца: «Приду я, помолюсь, поклонюсь и покучусь: “Гой еси вы, триста коней железных и триста мужей железных, берите вы по луку железному и по триста стрел железных, гоните вы скоро-наскоро и стреляйте во ужево жало и во змеино“», — как видим, это заговор от укуса змей.

Но и это еще не финал. В конце заговора идет закрепка, которая должна обеспечить нерушимость сказанного. В данном случае она выглядит так: «Как матушка-земля стоит на трех кедрах, не тряхнется и не ворохнется, так стой, ужево жало и змеино, не тряхнись и не ворохнись. Аминь». Так мы узнали, на чем же стоит земля в русской мифологии. «Три кедра» — это, конечно, не ливанские и даже не сибирские кедры, в данном случае это три сосны.

Я говорю группе, что сейчас, если что, есть возможность выйти из сада самостоятельно: мы на главной аллее, выход просто прямо, прямо и прямо. На такой долгой экскурсии всякое бывает… кто-то не ожидал, что она продлится два часа, кто-то устал ходить, у кого-то вечерние дела, кого-то съели комары. В общем, сейчас нас покинуть реально. А вот потом самостоятельно выйти из сада будет очень сложно, потому что мы снова уйдем в дебри дендрария и в его тропах (да еще и в сумерки!) без провожатого очень просто заблудиться. Группа эти слова воспринимает как часть художественного текста, а у меня камень с души: все нормально, идем дальше. Мы поворачиваем направо и идем по довольно широкой аллее, впрочем, весьма запущенной. Под ногами в изобилии лежат ветки дуба красного, их с удовольствием поднимают, чтобы унести с собой. Группа растягивается… Я решаю очень сложную задачу: свернуть правильно. Кажется, мне нужен третий поворот… точно помню, что есть поворот-обманка: выводит на ту же тропу, что и первый. В общем, места глухие, лешачьи… справа — маленький заболоченный прудик, так разительно отличающийся от ухоженных и сияющих лилиями прудов альпинария и партера. За пышным кустом начинается нужная тропа. Остается надеяться, что там нас не ждут сюрпризы. Бывает, ее поникший куст перекроет или рабочие обрежут ветки да и оставят на тропе: не ходит же здесь никто. А мы потом — перебирайся! Зову группу, прошу подтянуться побыстрее. Никто не отстал? Значит, можно нырять в гущу дендрария. Тропа делает замысловатые повороты и приводит нас в хвойный сумрак. Вообще-то это туи, но место настолько роскошно-мрачное, что говорить здесь мы будем про самую что ни на есть черную магию, которая в русской мифологии тесно связана с образом елки.

Я говорю группе, что сейчас, если что, есть возможность выйти из сада самостоятельно: мы на главной аллее, выход просто прямо, прямо и прямо. На такой долгой экскурсии всякое бывает… кто-то не ожидал, что она продлится два часа, кто-то устал ходить, у кого-то вечерние дела, кого-то съели комары. В общем, сейчас нас покинуть реально. А вот потом самостоятельно выйти из сада будет очень сложно, потому что мы снова уйдем в дебри дендрария и в его тропах (да еще и в сумерки!) без провожатого очень просто заблудиться. Группа эти слова воспринимает как часть художественного текста, а у меня камень с души: все нормально, идем дальше.

Мы поворачиваем направо и идем по довольно широкой аллее, впрочем, весьма запущенной. Под ногами в изобилии лежат ветки дуба красного, их с удовольствием поднимают, чтобы унести с собой. Группа растягивается…

Я решаю очень сложную задачу: свернуть правильно. Кажется, мне нужен третий поворот… точно помню, что есть поворот-обманка: выводит на ту же тропу, что и первый. В общем, места глухие, лешачьи… справа — маленький заболоченный прудик, так разительно отличающийся от ухоженных и сияющих лилиями прудов альпинария и партера.