Где, как не под змеевидной елью, рассказывать финальные ужасы.
Мы узнали, чем плоха Ткачиха, но что же такого ужасного делает Повариха? Наготовить пир навесь мир — не самое плохое намерение… Вот только кормить она собирается отнюдь не людей.
Мы уже встречали заговоры, где для болезней столы поставлены, кубки налиты, кровати постланы. И это вполне логично: если болезнь должна уйти, то ее лучше отправить туда, где ей будет хорошо. Так сказать, рекламный плакат турагентства для болезней. Вот, например, заговор от нарыва: «На море, на лукоморье стоит дуб, под тем дубом столы позастланы, кубки поналиты. За теми столами сидят двенадцать панов, мед-то пьют, от имярек нарыв зовут: иди к нам, скулище-нарывище, пить, гулять, с красными паннами играть».
Между прочим, именно такой пир описан в финале «Лукоморья». Мы привычно считаем его свадебным — «я там был, мед-пиво пил» часто встречается в финалах сказок. Но никакой свадьбы в «Лукоморье» нет, да и не бывает сказочной свадьбы ни у лукоморья, ни под дубом. Нет, наш Александр свет-Сергеевич не только слушал сказки кота Баюна, но и угощался на пиру для болезней… и остался жив, по его признанию. Поистине, он приписывает себе подвиги величайших мифологических героев.
Свадебный пир.
Из собрания Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля
Но вернемся к магическому пиру. Вот как отправляют туда боль в спине: «Ступай, тут тебе не место! Тебе место в чистом поле, под сырыми борами, с буйными ветрами: столики дубовые, скатерти шелковые, вины зеленые, пироги печеные» (боры в чистом поле нас уже не удивляют, как и буйные ветры в этих самых борах). А вот и портрет нашей Поварихи: «В сырых борах, в темных лесах есть распрекрасный большой луг, на широком красивом лугу стоит ракитов куст, под ракитовым кустом сидит маменька, пироги печет, вас в гости зовет, там вам, болезням, почиванье».
Картина пира для болезней иногда становится совсем фантастической: «Идите в реку под золотой мост и золотую вербу. Там золотые миски, там золотые ложки, идите тогда к зеленому лесу. Там зеленая травица, там холодная водица, идите, пейте и наспитесь». Только в такой роскоши нет ничего хорошего. Это мир болезней, там все не как у людей. Вот, например: «Отправляю вас, колики, в пустой лес, где молодых не венчают, где детей не крестят. Там еда и питье». Что значит «молодых не венчают»? Молодые не женятся (и детей не крестят, потому что они не рождаются) — или молодые сходятся без брака, и их дети растут некрещеными?
Группа задумывается и по мягкости характера предлагает первый вариант. Тогда я прошу их представить себе женщину, ребенок которой мучается коликами, и как бедная мать переживает это. Для нее происходящее — неправильно! И вот это отчаянье от неправильности выплескивает («объективирует», как сказали бы психологи) в образе потустороннего мира. Мои слушатели задумываются — и теперь уже представляют мир болезней как мир внебрачных связей.
Группа задумывается и по мягкости характера предлагает первый вариант. Тогда я прошу их представить себе женщину, ребенок которой мучается коликами, и как бедная мать переживает это. Для нее происходящее — неправильно! И вот это отчаянье от неправильности выплескивает («объективирует», как сказали бы психологи) в образе потустороннего мира.
Мои слушатели задумываются — и теперь уже представляют мир болезней как мир внебрачных связей.
Честно говоря, болезням самое место там, где нарушаются любые нормы, социальные и природные. И чем страшнее болезнь, тем страшнее эти нарушения. Предельно прямо и страшно это все высказано в болгарском заговоре, который в оригинале вообще матерный. И мат там уместен, потому что и речь идет о совсем жутких вещах, и ситуация, когда в ход пойдут такие заговоры, совершенно ужасна. Но нам без этого болгарского кошмара никак не обойтись, потому что, как мы сейчас увидим, какой-то подобный заговор знал и Пушкин. В отцензурированном варианте он выглядит так: «Любил брат сестру под лещиной, над лещиной. И родили дитя безо рта, без ноздрей, без глаз, без рук, без ног». Ощущение неправильности происходящего здесь настолько мощное, что непонятно, где все происходило — под орешником или над ним (и как такое возможно?). Дитя, рожденное от противоестественных отношений, оказывается максимально неправильным, противоестественно уродливым. Но это перечисление: «без, без! без!» — очень хорошо понятно с психологической точки зрения: мать хочет, чтобы ее ребенок был без боли. Фактически этим перечислением частей тела «без» она пытается выгнать из тела своего дитяти непостижимую для нее болезнь.
И это уродливое, аномальное дитя нам всем знакомо с малолетства:
Родила царица в ночь Не то сына, не то дочь, Не мышонка, не лягушку, А неведому зверушку.Родила царица в ночь Не то сына, не то дочь, Не мышонка, не лягушку, А неведому зверушку.
Пушкин использовал этот образ для клеветы старших сестер; все это слишком страшно, чтобы быть реальностью даже в сказке.
Уф! План по страшным историям мы выполнили на год вперед. Хватит с нас потайных троп, пора назад, к людям, к свету, к обыденной жизни, которая кажется такой прекрасной после знакомства с неадаптированным фольклором.
Тропинка виляет, но не разветвляется, ведя нас к выходу из дендрария, скоро впереди мы видим огонек в одном из служебных домиков и почти готовы бежать к нему, радуясь выходу из сказки.
Мы проходим калитку, впереди знакомые аллеи с фонарями… и здесь нас ждет финальная остановка. Согласитесь, нехорошо заканчивать на всяких ужасах. Закончить надо чем-то хорошим, надежным, успокаивающим. И поэтому мы останавливаемся под… дубом.
Великан растет не в дебрях, а рядом с
И под этим дубом (сотрудники неофициально зовут его «партийный») мы поговорим о том, как в культе дубов сочетались элементы различных религий.
С древнейших времен такие дубы были естественными святилищами. Они были храмами громовержца, в них могли вживлять кабаньи челюсти и клыки, под ними приносили в жертву животных, а вокруг были вонзены в землю стрелы. Когда пришло христианство, дубы становились святилищем новой веры. На Балканах эта практика сохранилась до настоящего времени, эти дубы называют «записы», потому что на них вырезан («записан») крест. Если в селении нет церкви, то запис выполняет ее роль, крещения и свадьбы проходят под ним. Но даже если церковь и была, под записом все равно проходили ритуалы: священник читал молитву, а крестьяне резали ягненка, причем так, чтобы его кровь непременно пролилась на ствол и корни. Как видим, смена религии довольно мало влияет на культ священных дубов.
Прогулка девятая. Мифы и легенды о розах
Прогулка девятая. Мифы и легенды о розах
Первая экскурсия по розам проходит еще в июне, где-то на летнее солнцестояние, когда ботсад радуется, что наконец розы зацвели во множестве, и устраивает «День Розы» — пышное празднество, на котором уже можно увидеть десятки разных сортов в цвету. Но для меня роза — это осенний цветок, когда уже не то что по дендрарию, но даже и по альпинарию водить не стоит, потому что далеко не всем нравится выходить с фонариками и, что еще хуже, под деревьями очень сильно холодает, так что сколько ни пиши в анонсе «одевайтесь теплее!» — а все равно кто-нибудь придет в футболке и будет дрожать. Да и любоваться закатами в начале осени — это прекрасно, вот и выберемся из чащи и будем гулять по розариям. А еще розарий позволяет и даже требует носить роскошные шляпы, ведь современные розарии и возникли как место прогулки знати в самых невообразимых нарядах. Ну, наши дорожки на кринолины не рассчитаны, зато на голове может быть что угодно: хоть шляпа метр в диаметре, хоть шляпа полметра высотой. Простор для фантазий, восторг и удивление слушателям. Мы начинаем прогулку с дальнего малого партера, чтобы как раз к закату оказаться на большом. Куст роз, от которого мы начинаем, в разные годы — разный (это зависит от того, насколько жарким и влажным было лето, а также от миллиона других причин, известным только цветоводам), но мне важно лишь одно: это должны быть пышные цветы на прямых стволах.