— Ты фанатка Тейлор Свифт?

Амелия пожала плечами:

— А что в этом может не нравиться?

— Согласен, — неожиданно оживился Фредерик. — Тейлор Свифт, родившаяся в Уэст-Ридинге, штат Пенсильвания, в 1989 году, получила одиннадцать премий «Грэмми» от Национальной академии искусства и науки звукозаписи.

Амелия поднялась и, всё так же улыбаясь, разгладила ладонями безупречно гладкую юбку.

— Пойдём на кухню и вместе повосторгаемся, — предложила она.

Глаза Фредерика расширились.

— Прошу прощения, но… «повосторгаемся»?

Я чуть наклонилась к нему и шепнула:

— Это просто значит — сильно радоваться чему-то.

— А, понятно.

— Я возьму ещё бокал мальбека, — сказал Сэм. — Вряд ли смогу что-то добавить в разговор, но мне всегда нравится наблюдать за Амелией в её стихии.

Фредерик бросил на меня беспомощный взгляд через плечо, пока Амелия увлекала его обратно на кухню. Когда она ушла, единственным, с кем я могла поговорить, остался Дэвид. Он поднял на меня глаза и улыбнулся с лёгким узна́ванием. Я сглотнула — нервы вернулись, теперь, когда двойной отвлекающий фактор в лице Фредерика и Тейлор Свифт исчез из комнаты.

— Кэсси, — Дэвид указал на свободное место рядом с собой. Я села, одновременно радуясь и ужасно нервничая. — Рад тебя видеть. Давненько не встречались.

— Я тоже рада, — ответила я, теребя край юбки. В голове крутилась дилемма: сказать ли сразу, что я подала заявку на выставку, или зайти осторожнее. — Как дела?

— Занят, — он усмехнулся, а потом, видимо вспомнив ответ Амелии, закатил глаза. — «Занят» — какая-то нелепая формальность для светской беседы, правда?

Я едва сдержала смешок:

— Наверное.

Он махнул рукой:

— Ну да. Но в моём случае это правда.

— Готовишься к выставке? — решила я выложить всё сразу.

— Да, как раз, — его улыбка стала шире. — Никогда раньше не участвовал в конкурсной выставке с административной стороны, и, честно, работы оказалось куда больше, чем я ожидал.

— Могу себе представить, — я сглотнула и собралась с духом. — Много хороших заявок пришло?

— Очень много, — Дэвид неловко поёрзал. — Думаю, комитет уже принял окончательное решение, кого пригласить.

Сердце забилось так сильно, что я почти слышала, как трещат рёбра. Я поставила бокал на столик — руки дрожали, боясь пролить вино.

— Правда?

— Да. — Он уставился в своё пиво так, будто это был самый увлекательный объект в комнате. — Кэсси, я не уверен, стоит ли говорить тебе это раньше времени, но раз уж мы оба здесь…

Он замолчал. Но по тому, как избегал моего взгляда, я поняла: новости будут плохими.

Я глубоко вдохнула.

— Обещаю, я не скажу им, что ты сказал.

Он кивнул.

— Все сошлись во мнении, что твоя работа отличная, но комитет решил, что твоя интерпретация темы «Современное общество» слишком абстрактна и оторвана. Классическая живопись, переосмысленная через современные материалы, — не то, что они искали. — Он сделал паузу. — Прости, Кэсси.

Мир вокруг будто замер. Шум вечеринки отступил, пока смысл его слов медленно доходил до меня.

— Судьи почти всё решили ещё до того, как получили твою заявку, — продолжил Дэвид. Наверное, увидев моё лицо, он мягко коснулся моей руки. — Ты же знаешь, как бывает. К сожалению, твоя работа не зацепила их настолько, чтобы они передумали.

Глаза защипало. Я ведь знала, что шансов мало, что места достанутся уже известным именам. Так почему так больно?

Но было. Я отвернулась к полу, чтобы он не видел слёз.

— Понимаю, — пробормотала я.

— Прости, — повторил он, его ладонь всё ещё лежала на моей. — Осенью будет ещё одна выставка. Ты очень талантлива, Кэсси. Надеюсь, ты снова подашь заявку.

— Хорошо, — сказала я и попыталась улыбнуться. Но его лицо расплылось — слёзы готовы были хлынуть.

Почему я вообще думала, что смогу быть кем-то, кроме как полной неудачницей? Я всегда буду просто Кэсси — чудаковатой эксцентричкой, которая не держится ни на работе, ни в квартире дольше пары месяцев. Девушкой, которая так и не добьётся своей мечты и ничем значимым не станет. Я огляделась. В комнате стало больше гостей. Сэм и Скотт разговаривали с компанией, которую я смутно узнала как его однокурсников по юрфаку. Один из них громко рассмеялся над шуткой Сэма. Ни Фредерика, ни Амелии нигде не было видно.

Даже у многовекового вампира жизнь была собраннее, чем у меня. Мне нужно было уйти.

— Извини, — сказала я Дэвиду дрожащим голосом, отворачивая лицо. — Мне… нужно кое-что проверить.

Шмыгнув носом, я быстро вышла из комнаты и направилась прямо в ванную.

Я была на грани полноценной истерики и жалости к себе. Никто не должен был этого видеть.

Я уставилась на своё отражение в зеркале ванной. Впервые за не помню уже сколько времени накрасила ресницы тушью — и теперь об этом жалела. Из зеркала на меня смотрело лицо енота: глаза обведены размазанным чёрным макияжем, щёки исполосованы дорожками от слёз. Из-за этого я чувствовала себя ещё большей идиоткой, чем десять минут назад, когда забежала сюда прятаться. А это уже о многом говорило. Тихий стук в дверь вырвал меня из саможалости.

— Кэсси? Ты там? — голос Фредерика был низким, полным беспокойства. От одного его звучания меня охватила теплая, успокаивающая волна.

— Нет, — пробормотала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. На коже остались чёрные разводы.

— Мне сказали, что видели, как ты сюда забежала. Я волнуюсь. Можно войти?

— Я сказала, меня тут нет.

Он тихо рассмеялся:

— Очевидно, ты здесь.

Я закрыла глаза и прислонилась лбом к двери. Гладкое дерево приятно холодило разгорячённую кожу.

— Я такая идиотка.

— Нет, — твёрдо ответил он.

— Ты обязан это говорить, — новые слёзы защипали глаза. — Ты ведь даже не умеешь ездить на «Эл» один, и если не будешь со мной мил, то застрянешь здесь навсегда.

Ещё один тихий смешок, и уже серьёзнее:

— Отойди от двери, Кэсси. Я за тебя волнуюсь.

В его чуть властном тоне что-то во мне щёлкнуло.

— Ладно, — всхлипнула я.

Он вошёл в маленькую ванную — все свои шесть футов два, широкоплечий и невозможный — и тихо закрыл за собой дверь. Пространство мгновенно показалось слишком тесным. Его взгляд скользнул по душевой за моей спиной, раковине, унитазу, а потом остановился на моём лице. И всё. Больше он ничего не видел.

— Кто это с тобой сделал? — его голос стал тише, но настойчивее. — Что случилось?

— Ничего, — я попыталась отвернуться, но он поймал мою руку. От его прикосновения по коже прошёл холод, а в теле разлился жар. — Я просто неудачница.

— Ты не неудачница, — сказал он твёрдо. — И если кто-то заставил тебя так себя чувствовать — он будет иметь дело со мной.

Я невольно улыбнулась. Мысль о Фредерике, угрожающем кому-то, показалась почти смешной. Да, он порождение ночи, но в сущности — один сплошной зефир.

— К сожалению, этот «кто-то» — я сама, — выдохнула я.

— Ты?

— Да, — я закрыла глаза. — Я отправила работу, над которой трудилась несколько недель, на выставку. Очень ждала… и вот только что узнала, что её отклонили.

— О, Кэсси… — в его голосе звучало неподдельное сочувствие. Его ладонь всё ещё лежала на моей, заземляла. Я отчаянно надеялась, что он не уберёт её. — И это всё, что тебя так мучает?

Я тяжело вздохнула.

— Я так облажалась, Фредерик.

— Людей постоянно откуда-то отклоняют, Кэсси, — сказал Фредерик после паузы, задумчиво. — В каком-то смысле, меня вообще отклонил весь прошлый век.

— Это не одно и то же.

— Ты права. То, что сделал я, было хуже.

— Почему хуже?

Его глаза лукаво блеснули.

— Я выпил то, что предложил мне Реджинальд на вечеринке. Как дурак. Вот уж действительно облажался.

Я невольно всхлипнула и засмеялась сквозь слёзы. Слышать, как Фредерик использует современный сленг, было всё равно что увидеть малыша с накладными усами. Он улыбнулся, довольный моей реакцией.

А потом вдруг стал серьёзен.

— Если тут кто и облажался, Кэсси, так это комиссия, отказавшаяся принять на выставку художника с видением.

Я моргнула, ошеломлённая силой его похвалы.

— Тебе не нужно так говорить.

— Я никогда не говорю того, чего не думаю.

Прежде чем я успела что-то ответить, он достал из кармана небольшой кусочек ткани, открыл кран и промочил его водой, бормоча себе под нос.

— Что ты делаешь?

— Кажется, сейчас никто не носит носовых платков, — задумчиво заметил он. — Жаль. Они куда лучше тонких бумажных салфеток, которыми все пользуются теперь. А теперь закрой глаза.

Он повернулся ко мне с выражением сосредоточенности. Его взгляд скользнул к моим глазам, точнее — к размазанной туши под ними.

Меня охватило смущение.

— Фредерик, ты не должен…

— Закрой глаза, Кэсси.

В его тоне не было места возражениям. Эта твёрдая настойчивость тронула во мне что-то древнее, первобытное, что умело лишь подчиняться. Свободная рука коснулась моей щеки, мягко приподняв лицо. Все нервные окончания вдруг сосредоточились там, где он дотронулся до меня. Глаза сами собой закрылись.

— Что это за чёрное вещество, которым ты разрисовала лицо? — тихо спросил он, осторожно стирая разводы платком. Его лицо было так близко, что я чувствовала каждый его неглубокий выдох. — Никогда не видел такого косметического средства.

У меня пересохло во рту.

— Это… тушь.

— Тушь, — повторил он с лёгким отвращением. Но я едва это заметила. Всё внимание было приковано к нежным движениям его пальцев под моими глазами и лёгкому нажатию руки на щеке. В тесной комнате словно исчез кислород. Моё сердце грохотало в ушах.