Во-первых, ни в коем случае нельзя навлекать на себя подозрения императора, безрассудно отказавшись выполнять его приказы – тем более сейчас, когда я прячу у себя в покоях человеческую девицу. Во-вторых, меня мучила насущная потребность поглощать души, и удовлетворить эту нужду я мог лишь приводя в исполнение казни. Если бы я был хоть немного умнее, если бы не запаниковал, если бы не был таким уставшим, то ни за что не предложил бы Гефесту свой уход с поста Первого Палача в качестве платы за помощь. Даже если в какой-то момент эта идея казалась мне заманчивой, подобный шаг стал бы просто невероятной глупостью.
Стоя перед Орионом, я про себя молился: только бы император не заметил, что сегодня при мне нет шлема – обычно я держал его под мышкой, пока выслушивал приказ. Брат тайно изготовил для меня копию и несколько часов назад принес ее в мои покои. Перед тем как войти в кабинет отца, я оставил шлем в приемной, где обычно дежурили солдаты. Караульные не станут его рассматривать и ничего не заподозрят. Подделка выглядела почти как разбитый Сефизой оригинал, однако было очевидно, что одурачить бога из богов не так-то просто – он сразу увидел бы разницу между своей работой и поделкой его сына.
Император вручил мне приказ, и я развернул его, пробежал глазами и крепче сжал края бумажного свитка, чувствуя горечь во рту. Подняв глаза на императора, я моргнул и потрясенно пробормотал:
– Отец, я… Почему список такой длинный? Это… В приговоре более сотни имен, и все осужденные – жители Стального города.
– Триста, если быть точным, – заметил Орион, постукивая когтями друг о друга. Он сидел за своим письменным столом из темного дерева, откинувшись на спинку кресла, а руки сложил домиком.
Меня вдруг охватила страшная паника, я сделал шаг вперед, забыв, что следует держаться на почтительном расстоянии от императора, коль скоро он наш бог и господин.
– Но ведь… вы же знаете, как тяжело мне это дается… Я… я никогда не поглощал столько душ одновременно. Я даже не знаю, смогу ли…
У меня настолько участился пульс, что кровь оглушительно застучала в ушах. Что-то внутри меня яростно восставало против такой перспективы, отказываясь принимать этот безумный вызов, который бросал мне Орион. От этого внутреннего протеста во мне все будто перевернулось, к горлу подступила тошнота.
На моей памяти самый длинный воскресный список смертников не превышал пятнадцати человек, и поглощение тех пятнадцати душ далось мне очень и очень болезненно. Мое тело алкало этой незримой пищи, жадно ею питалось и начинало болеть, если души долго не поступали. Однако притом мой слабый, переменчивый организм плохо переваривал души, если они вливались сразу в больших количествах.
– Думаешь, я потребовал бы от тебя выполнения этого задания, не будучи уверенным, что ты справишься? – поинтересовался император ледяным тоном. Вся его доброжелательность мгновенно испарилась, золотые глаза взирали на меня сурово. – Ты же провел целый день, отдыхая в своих покоях. Ты должен был избавиться от усталости, мучившей тебя вчера, не так ли?
До сих пор я еще ни разу не позволял себе оспаривать отцовские приказы, и сегодня впервые посмел ему возразить. Хотя делать этого определенно не следовало.
Тем не менее я не мог молчать. Внутренний голос твердил, что я совершаю серьезную ошибку, и все же мне хотелось понять.
– Разве вашего наказания было недостаточно, чтобы пресечь зло, поразившее город? – настойчиво спросил я, усилием воли выдерживая жесткий взгляд императора. – Разве все виновные уже не погибли? С тех пор не появилось ни одного мятежного символа. Какие же преступления совершили все эти люди?
Длинные руки Ориона замерли, он слегка наклонил голову набок и прищурился.
– Должен ли бог отчитываться перед своими подданными? Обязан ли император давать отчет своей Тени? Следует ли отцу оправдываться перед сыном?
Я склонил голову и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться.
Он прав, конечно же, я не должен сомневаться в его решениях. Порядок нужно поддерживать любой ценой, а моя прямая обязанность – уничтожать подозрительные элементы, порождающие в народе хаос и тем самым подрывающие безопасность Империи. Из-за истребительных человеческих войн многие цивилизации не раз стояли на краю гибели. Ни один человеческий правитель не обеспечил своим подданным такой стабильности и столь долгого мира, как Орион – если я чему и научился из книг, то уж этот факт хорошо усвоил.
Отец знает, что делает. Он бог и почти всеведущ, его пути неисповедимы, тем более для существа вроде меня. Я всегда безоговорочно ему верил, иначе и быть не может…
– Список составлен, и твоя обязанность – привести приговор в исполнение. Не моя вина, что в Империи день ото дня становится все больше преступников, угрожающих безопасности государства. Вероятно, случай с рисунками подстегнул многих жителей, склонных к мятежу. Понимаю, сегодняшнее задание намного сложнее предыдущих, и для тебя это станет настоящим испытанием, Верлен. Надеюсь, ты справишься и станешь сильнее. Однако мне кажется, что ты заранее готовишься к поражению, вместо того чтобы собраться с духом и мужественно приступить к работе. Чего ты так боишься, мальчик мой?
– Я не боюсь, отец, – немедленно солгал я.
Все эти люди такие же, как Сефиза? Они тоже пылают безудержным гневом и дикой гордостью, которые проявила эта девушка? Действительно ли ненависть к нам есть преступление? Конечно, это незаконно, но ведь в конечном счете всех этих людей можно понять… Правда?
Нет, я ошибаюсь. Преступления, в которых обвиняются сегодняшние осужденные, наверняка гораздо более страшные и непростительные. Все эти индивиды вредны, опасны – вот и все, что мне надлежит о них знать.
– Это всего лишь очередной шаг на пути к ожидающей тебя исключительной судьбе, – заявил отец. – Ты ведь знаешь, какие огромные надежды я на тебя возлагаю, не так ли? Тебе восемнадцать лет, ты уже взрослый. Давно пора проверить твои возможности, раскрыть их потенциал и развить их, укрепить. Или мой сын так боится пострадать?
– Нет, отец, – заверил я императора, хотя ни капли уверенности не испытывал.
На мгновение лицо Ориона сделалось печальным, он задумчиво кивнул, потом ответил:
– Я желаю тебе только добра, Верлен. Ты страстно жаждешь избавиться от той, человеческой части твоей души, которая отравляет твой разум, и я намерен тебе в этом помочь. Чем больше ты будешь использовать свои священные способности, тем больше приблизишься к божественности. Рассматривай это задание как огромный шаг на этом важном пути.
Нельзя было позволять оскорблениям и мольбам Сефизы влиять на мои убеждения и сбивать меня с пути, ведущего к моей главной цели. Я хотел стать божеством, я всегда желал этого больше всего на свете. Невероятная связь между мной и этой девушкой слишком сильно выбила меня из колеи, заставила забыть о том, кто я есть.
Я даже забыл о том, кто такая Сефиза.
Быть может, она, сама того не зная, держит в своих руках ключи, которые позволили бы мне открыть в себе новые дарования? Даже если так, она должна быть для меня просто инструментом, средством продвижения вперед, не более того.
Я ненавижу ее народ, и это прекрасно, коль скоро я обречен его истреблять, поглощать души людей, а потом возвращать их в землю. А уж нравятся мне мои способности или нет, не играет никакой роли. Такова моя природа, это предназначение записано в моих божественных генах. Отец доверил мне должность Палача, ибо это лучший способ жить согласно моему особенному естеству и удовлетворять мои аппетиты, не особенно запятнав при этом мою чувствительную совесть, подточенную человеческой половиной моей души. Это возможность неустанно служить Империи.
Глава 37 Верлен
Глава 37
Верлен
Мне пришлось задействовать бо́льшую часть гарнизона, чтобы провести столько арестов одновременно. Атмосфера на городских улицах была пропитана страхом, и все эти волны ужаса быстро текли ко мне: мое тело притягивало их, словно магнит, напитываясь силой, необходимой для выполнения предстоящего дела.
Я стоял, устремив взгляд в серое, затянутое туманом небо, и ждал, пока мои солдаты арестуют членов трех семей, проживавших в одном доме. Моих ушей достигли отчаянные крики и плач, и тогда я направил на дом волны ужаса, чтобы они парализовали волю людей, дабы у них перехватило дыхание.
Мне всегда были чрезвычайно неприятны все эти вопли и рыдания.
Я никогда не принимал участия в поимках и задержаниях, возлагая эту обязанность на солдат. Не знаю почему, но я всегда боялся, что если буду пристально следить за отчаянной реакцией приговоренных, то в нужный момент не смогу поглотить их души.
Всякий раз мне приходилось максимально абстрагироваться от окружающей действительности, бороться со своими слабостями и отрешаться от абсурдных эмоций, мешавших мне работать – иначе не получалось сконцентрироваться на казни. Я помогал своим солдатам лишь одним способом: по мере необходимости распространял вокруг невыразимый ужас, и это невидимое оружие действовало на преступников точно кляп, лишало их способности кричать.
Я давно взял себе за правило никогда не смотреть осужденным в глаза, чтобы не отвлекаться. Сегодня эта привычка особенно мне пригодилась, коль скоро я был вынужден бороться с новыми мучительными сомнениями. Я мог бы извлечь выгоду из злобы, которую питал к людям, сделать ее орудием своей темной мести им и, несомненно, в первые месяцы своей службы на посту Тени так и поступал. Тем не менее я старался никогда не поддаваться этому искушению и всегда ругал себя за эту причуду, постыдную слабость, худшее проявление человеческой половины моей души.