Ракс делает движение вперед. Отец за спиной Гельманна бледнеет и ждет, не зная, останется в живых его сын или нет.

Гельманн мурлычет почти на ухо Раксу:

– Я видел ее столкновения. Она сжигает себя заживо во всех. До. Единого. Это прекрасно. Она ездит верхом, как никто из вас, надменных трусов, – и пусть это ее погубит.

Ракс стискивает зубы, сжимаясь в ожидании удара, и тот настигает его во вкрадчивом шепоте Гельманна:

– Ты ведь не будешь знать, как поступить с огнем, даже если он позволит тебе взять себя в руки, птенчик.

Воздух рассекает визг, но издает его не кто-то из них. Женщина рывком садится на постели и визжит, глядя на свои испачканные красным руки. Две другие лежат в мертвой неподвижности, по простыням под ними расползаются красные пятна. Смерть. Отец привез ему женщин, чтобы… никогда, никогда, он знал, что его родители на все готовы ради положения в обществе, но это, это, это…

Гельманн поворачивается к последней женщине, в глазах татуированного тигра вспыхивает красный огонь, и отец выталкивает за дверь застывшего Ракса, в голове которого стоит гул. Только не других. Если они хотят мучать меня – прекрасно. Меня, и только меня. Но их не надо.

Они возвращаются домой, отец ведет себя как ни в чем не бывало. Мать не смотрит в сторону Ракса. Его отчаянные попытки связаться с Отклэр по визу остаются без ответа – она заблокировала его? Едва удерживаясь на ногах, он принимает душ, чтобы успокоиться, смыть с себя запах Гельманна. Ракс знал. Он знал, но не понимал.

Достаточно им не будет никогда. Он никогда не станет достаточно хорош, его родные жаждут больше, больше и больше, как бы высоко он ни поднялся, как бы хорошо ни ездил верхом, зарабатывая им власть, этого никогда не будет достаточно. Они убьют любого на своем пути.