Ее лицо тает – черты Синали-Астрикс-Киллиама смягчаются, плавятся как воск, постепенно становятся знакомыми, из плоти на миг прорастают гиацинты и маргаритки… а потом лицо матери. Она всегда была красивее меня – высокие скулы, добрые глаза, радужки с насыщенным оттенком сиропа и сиянием звезд. В этом воспоминании ее лицо не такое осунувшееся, на щеках играет румянец. Черные волосы блестят, ниспадая плавными волнами. Она не воспоминание – слишком здоровой она выглядит. И не та девчонка – выражение лица слишком настоящее.

я рада, что ты смогла справиться, сердечко. я ждала.

Голос такой, как я помню. В приливе надежды ноги несут меня вперед. ты ждала здесь?

Мать кивает. странное место, но мне хотелось быть здесь, когда ты придешь.

Потом она шатается, вскидывает руку ко лбу, и, не успев опомниться, я оказываюсь рядом с ней, поддерживаю ее за локоть, детский инстинкт во мне призывает подхватить ее, обнять, не дать упасть. На ощупь она как существо из плоти, но потом, задрожав, становится прозрачной, и мое сердце заходится в приливе жгучей паники, я не хочу снова потерять ее. Она смущенно поднимает на меня глаза, по ее виску стекает капля пота.

извини. это так трудно – ждать. столько других, столько мыслей и чувств, которые смывают друг друга. иногда я забываю, кто я, но тебя не забываю никогда.

На ее губах проступают капли крови. У меня на глазах время вмешивается в наш разговор. Она умоляла о милосердии, но ей в нем отказали. Умоляла о милосердии, и согласился дать его лишь наемный убийца. Он подарил мою жизнь, и мне придется провести ее без нее. Одной. Ко мне возвращаются чужие слова:

«Тебе не надоело быть ничтожеством?»

Да, надоело.

«Ну давай же, кролик. Таким коротким боем ты у меня не отделаешься».

Да. И не подумаю.

«Чего ты хочешь?»