Я ничего не могу поделать. Ничего. Она умрет, оставит меня одну, а я ничего не могу изменить. Наемный убийца смотрит на меня, склонив набок лицо в маске, и я вспоминаю: он меня пощадил. Отчаяние подступает ко мне. Я вспоминаю, как он отвернулся, убив ее, вспоминаю, как бросилась к нему, выхватила у него кинжал и глубоко вонзила в свою ключицу, чтобы быть с ней. Чтобы умереть с ней. Этот шрам оставил мне не наемный убийца. Этот шрам оставил мне не отец.

Шрам достался мне от меня.

Наемный убийца не дал кинжалу вонзиться слишком глубоко, задержал мою руку. С трудом. Он убил ее, но пощадил меня. Над краем маски блеснули его льдисто-голубые глаза, как у отца, как мои, и тот же голос, что и в записи, произнес:

– Ты должна жить.

Я всхлипываю:

– Ничего не осталось – я хочу быть с ней!

Его руки позволяют мне вонзить кинжал поглубже – боль, кровь, но он знает, когда надо остановиться, сжимает мою руку как тисками, лед в его глазах смягчается, и он бормочет:

– Выбрать, убивать тебя или нет, могут и они. Но выбрать жизнь можешь только ты.

есть люди, которые хотят убить меня, да. но есть и люди, которые хотят видеть меня живой.

Он оттащил меня от края пропасти. Перевязал мои раны, когда я рухнула без сил, превратившись в пустую оболочку, остаток себя прежней, а потом ушел. Но это не меняет того, что он сделал. Вот и последняя секунда жизни матери. Она – кость, грязь, цветок, дерево или же искры в уличных фонарях Станции, но главное, что ее не стало.

чего ты хочешь?

Девочка спрашивает это и улыбается, странно смотрит на меня, но вместе с этой улыбкой ко мне является ее имя как удар колокола.

Разрушительница Небес.