– Пора. – Шаманка Ким забрала у мужчины бусину и завернула ее в яркий пуджок. Потом она проделала то же самое с бусиной Миён. Два идеально ровных шарика, завернутых в красно-золотые бумажки.

Детектив Хэ поджег белый листок, а шаманка Ким тем временем положила на землю белый платок, а сверху – два камешка. Потом она зажгла благовония и расставила их вокруг бусин.

Шаманка Ким начала напевать и медленно двигаться в такт длинной ритмичной мелодии.

Миён вспомнила ночь три месяца назад, когда шаманка чуть не вытянула из нее душу.

Женщина танцевала, и на полянку пролился лунный свет – в тысячу раз ярче, чем солнечный.

Все разом ослепли. Ночь превратилась в день, холод – в пламя.

Миён закричала, крепко сжимая руку Йены. Ее хвосты сплелись с материнскими.

– Прости меня. – Лицо Йены искажала мучительная боль. Бледная кожа покраснела, точно от ожога.

– Не сдавайся! – процедила Миён сквозь сжатые зубы.

Йена улыбнулась, и ее звериный оскал пробудил в Миён надежду.

– Никогда.

Тело матери охватила дрожь, пальцы сжались. Из глаз, носа, рта Йены полилась кровь, и женщина рухнула на землю.

Миён попыталась было двинуться, но мышцы оцепенели; девушка упала рядом с распростертым телом Йены.

Внутри Миён разгоралось пламя – огромные языки мучительной боли, которые будут истязать ее, пока она не сгорит дотла.

76

Миён до безумия хотелось дать боли поглотить себя, погрузиться в темноту – лишь бы эта пытка закончилась.

– Ты что, собираешься ослушаться меня и умереть? – раздался грозный рык зажмурившейся от боли Йены. Миён чуть не рассмеялась. Кто еще мог приказывать жить?

– Как скажешь, мама.