– Падший ангел здесь. В поле за школой. – Меня сотрясает дрожь.

– Прямо сейчас?

О да. Он все еще там. А его скорбь вместе с одиночеством тянутся ко мне, обвивают, словно щупальцами, мое сердце и манят меня.

– Да, – отвечаю я. – Прямо сейчас.

– Что нам делать? – помрачнев, интересуется он.

– Оставаться в школе. Он не может зайти на территорию. Эта земля освящена.

Несмотря на пугающую ситуацию, уголок рта Такера приподнимается в ухмылке.

– Школа стоит на освященной земле. Ты, наверное, шутишь.

Анджела слегка отводит телефон в сторону и поднимает руку.

– Билли спрашивает, все ли в порядке, – говорит она.

«Нет, – мгновенно осознаю я. – Не все». Одного из нас здесь нет. Джеффри, он выскочил из столовой.

И направился к парковке.

– Клара, подожди! – кричит Такер мне вслед, когда я срываюсь на бег. – Ты бежишь к нему?

– Оставайся здесь! – кричу я через плечо.

Я не хочу тратить время на объяснения. И не думаю о том, как на меня посмотрят другие школьники. А просто бегу. Выскакиваю из столовой через боковую дверь и несусь к парковке навстречу скорби. А потом вижу брата, бредущего между машин с поднятой головой, словно он к чему-то прислушивается. Словно следует зову.

– Джеффри, – кричу я.

Он останавливается и с хмурым видом смотрит на меня через плечо. А затем поворачивается обратно к полю. Он практически добрался до края парковки. Я несусь к нему со всей возможной скоростью, не заботясь о том, что кто-то может меня увидеть. Главное сейчас как можно быстрее добраться до брата, чтобы спасти его. И мне удается это сделать в шаге от низенького деревянного заборчика, отделяющего парковку от поля. Я хватаю Джеффри за плечи и дергаю назад так сильно, что мы оба теряем равновесие и падаем. Брат тут же пытается оттолкнуть меня.

– Джеффри, – выдыхаю я. – Перестань.

– Боже, Клара, успокойся. Это просто собака, – говорит он, все еще пытаясь вырваться из моих рук.

Я вскакиваю на ноги, но не отпускаю его. И смотрю на поле. Он прав. Это собака, большая черная собака, напоминающая лабрадора, только с более густой шерстью. Но в ее совершенно неподвижной позе с одним поднятым ухом и взгляде есть что-то хищное. А в желтых глазах явно мелькает нечто человеческое.

– Просто пес, видишь? – снова говорит Джеффри. – И ему больно. – Он делает шаг к забору. – Хороший мальчик.

Но я вновь отдергиваю брата назад и обхватываю руками.

– Это не собака. Посмотри на его ухо. Видишь, правое повреждено? Это потому, что я оторвала его прошлым летом. И ему пришлось отращивать его снова. Заметил на плече кровь? Туда мистер Фиббс попал своим копьем.

– Что? – Джеффри трясет головой, словно пытается собраться с мыслями. – Ты хочешь сказать, что это Чернокрылый?

Собака встает и подходит к забору. А затем скулит. И этот тихий жалобный звук поднимает скорбь во мне до небывалых высот и зовет: «Иди ко мне. Иди».

– Это Семъйяза, – настаиваю я, пытаясь увести брата подальше.

Но он сильнее меня.

– А мне кажется, что ты окончательно сбрендила, – говорит Джеффри.

– Нет, сынок, – раздается за нашими спинами голос. – Она права. Так что лучше вам уйти оттуда, – говорит мистер Фиббс, быстро приближаясь к нам.

Джеффри перестает сопротивляться. Так что мы поворачиваемся и подходим к учителю, который не сводит взгляда с рычащей собаки.

– Что, в прошлый раз мало было? – спрашивает мистер Фиббс. – На этот раз я могу всадить тебе копье прямо меж глаз.

Пес снова рычит, но в этот раз звук наполнен такой ненавистью, что у меня волосы встают дыбом. А затем он исчезает. И ему не требуется ни пыльцы, ни волшебных слов, ничего такого. В воздухе повисает лишь легкий холодок и запах озона.

Несколько секунд мы молча стоим, переводя дыхание.

– С ума сойти, – наконец говорит Джеффри. – Если бы ты не остановила меня, я бы отвез его домой.

15 Ангел на пороге

15

Ангел на пороге

Теперь я почти каждый день ощущаю присутствие Семъйязы на том поле. И хотя он не всегда зовет меня, эта манящая песня скорби все время крутится у меня в голове. Главное, что он появляется там, хоть бы и на пять минут. Думаю, таким образом Чернокрылый хочет показать, что следит за мной.

Он не устраивает неприятностей, не вредит никому из учеников и даже не показывается им на глаза. Он просто то исчезает, то появляется и провожает нас до дома. Так что теперь Семъйяза знает, где мы живем. Обычно я не чувствую его, находясь дома, потому что весь наш огромный участок – от главной дороги до леса и ручья на заднем дворе – освящен. И падший ангел не может подобраться достаточно близко, чтобы я его почувствовала. Но все равно, стоит мне прислушаться к себе, как я слышу его зов. Он ждет.

Интересно, а мама тоже его ощущает?

– Ты должна научиться блокировать его, – говорит она, когда я спрашиваю ее об этом. – Да и вовсе блокировать эмпатию, потому что иногда это бывает просто необходимо.

– И как это сделать?

– Представь, что закрываешь воображаемую дверь, – отвечает она. – Или выстраиваешь вокруг себя духовный барьер.

– Духовный барьер?

– Закрываешься от силы, которая связывает нас друг с другом. Конечно, это не самое лучшее средство. Если ты будешь делать это часто, то и вовсе перестанешь воспринимать мир, но сейчас это лучший вариант. Так хотя бы ты сможешь закончить школу, не отвлекаясь ни на что другое. Попробуй.

– Прямо сейчас? С тобой?

– Да, – подтверждает она, после чего протягивает руку и обхватывает мою ладонь. – Используй свою эмпатию на мне.

Но почему-то это слегка пугает меня.

– Я не знаю как, – отвечаю я. – И не умею это контролировать. Эмпатия срабатывает по моему желанию лишь с Кристианом. И я… вижу не просто чувства, как происходит с другими людьми, но и его мысли. Почему так?

– Наши мысли и чувства переплетены, – говорит мама. – Воспоминания, образы, желания, ощущения. Судя по всему, ты можешь воспринимать лишь чужие чувства. Но если прикасаться непосредственно к коже другого человека, то эффект будет сильнее. Так что ты способна уловить еще и образы или конкретные мысли, которые вспыхивают в его голове в этот момент.

«Но при этом чувства все равно будут», – думаю я.

– А ты умеешь это делать?

– Нет. – Мама на минуту отводит взгляд. – Я не часто улавливаю чувства. Но я телепат. Так что умею читать мысли.

Вот это новость! Неудивительно, что она всегда все знала еще до того, как я ей о чем-то рассказывала. В детстве мне казалось, что у нее глаза на затылке.

«Да, это был эффективный инструмент вашего воспитания», – мысленно говорит она мне, а затем улыбается.

– Не смотри так на меня, Клара. Я не читала каждую твою мысль. И вообще большую часть времени предпочитаю закрываться от чужих мыслей, в особенности от ваших с Джеффри, потому что вы заслуживаете уединения.

«А сейчас давай немного потренируемся, – мысленно добавляет она. – Откройся. Попробуй уловить мои чувства».

Я закрываю глаза, задерживаю дыхание и прислушиваюсь, словно могу услышать ее чувства. И вдруг вижу вспышку бледно-розового цвета перед закрытыми глазами.

– Розовый, – выдыхаю я.

– Сосредоточься на этом.

Я старательно слушаю ее и пытаюсь вновь разглядеть розовый, пока у меня не начинает раскалываться голова. И когда я уже собираюсь сдаться, вдруг вижу, что это шторы. Розовые шторы с кольцами, висящие на окне.

Но розовые шторы – это не чувство.

А значит, есть что-то еще. Это смех. Детский смех, настолько громкий и заливистый, словно ребенок сейчас описается. И вместе с ним мужской – добродушный и восторженный. Я узнаю этот смех. Это папа. В горле сразу встает комок при мысли о нем.

– Не примешивай сюда свои чувства, – говорит мама.

Розовый. Смех. Теплота. И тут я понимаю, что это означает для мамы.

– Радость, – наконец говорю я и открываю глаза.

Она улыбается.

– Верно, – подтверждает мама. – Это была радость.

– Мама…

– А теперь попробуй отгородиться от нее.

Я снова закрываю глаза, но в этот раз представляю, как выстраиваю стену между нами. Кирпичик за кирпичиком, мысль за мыслью. Пока у меня в голове не остается ничего. Ни цветов, ни чувств, лишь серая и гулкая пустота.

– Получилось, я ничего не чувствую. – Я открываю глаза и вижу, что мама почему-то смотрит на меня с облегчением.

– Молодец, – говорит она и вырывает свою руку из моей. – Но тебе придется практиковаться, пока ты не научишься отгораживаться в любое время и от любого человека.

И это было бы очень кстати.

Так что всю следующую неделю, когда я чувствую присутствие Семъйязы в школе, то тренируюсь выстраивать духовный барьер между нами. Поначалу у меня ничего не получается. Скорбь Чернокрылого продолжает окутывать меня, мешая думать о чем-либо другом. Но постепенно я начинаю ощущать связь со всем живым вокруг меня и с бурлящей во мне энергией, которая связана с венцом, поэтому я пробую отключить ее. И это оказывается обратно тому, как я призываю венец. Чтобы засиять, мне необходимо утихомирить внутренний голос. А чтобы перестать чувствовать окружающих, наоборот – нужно занять свой разум собственными мыслями. И это очень тяжело.

Но еще хуже то, что в пятницу мама настолько слабеет, что перестает самостоятельно вставать с кровати. Теперь она лежит на постели среди подушек, словно фарфоровая кукла. Иногда она читает, но по большей части спит днем и ночью. Так что теперь редко получается застать ее в сознании.