– И что мы тут будем делать? – спрашиваю я.

– Выбирать тебе новую машину.

Какая девушка в здравом уме откажется от такого подарка?

Папа оказывается еще и настоящим торгашом. Думаю, мы заполучили самую низкую цену на новенький белый «Суббару-Форестер», на котором затем и уезжаем.

Я сажусь за руль, потому что вождение – еще один навык, которым папа давно не пользовался. Интересно, насколько часто мы будем теперь проводить вместе время? Или, как только мама умрет, он тоже исчезнет?

– Я пробуду здесь столько, сколько захочешь, – говорит он. – Конечно, не каждую секунду в твоем измерении, но в каком-то смысле я всегда буду рядом.

– Это как-то связано со временем, верно? Мама пыталась мне объяснить.

– Смотри, для тебя время – это последовательность событий, которые можно изобразить линией на бумаге. Одно мгновение следует за другим, как точка А соединяется с точкой Б, а затем В. Но там, откуда я родом, нет никаких линий. Мы и есть бумага.

– Вот теперь я совсем запуталась.

Я подъезжаю к автозаправке с небольшим магазинчиком «Рейни-Крик-Кантри».

– Когда-нибудь поймешь.

– С нетерпением жду этого момента.

– Где мы? – спрашивает папа.

– В Суон-Вэлли. Ты обязательно должен попробовать их кубики мороженого в рожках.

– Кубики мороженого? – повторяет он, а на его лице не отражается и капли эмоций, словно это еще одна новомодная вещь, о которой он раньше не знал.

– Оказывается, ты не все знаешь. И я тоже могу тебя кое-чем удивить.

Мы забираем мороженое, которое с помощью специальных совков формируют в идеальные кубики. Папа выбрал мятно-шоколадное, а я – клубничное.

– Когда ты была маленькой, я называл тебя своей клубничной девочкой, – говорит он, когда мы выходим из магазина. – Твоя мама посадила грядку клубники на заднем дворе в Маунтин-Вью, и мы частенько находили тебя там, перемазанную в соке. Думаю, Мэгги потратила немало времени, отстирывая пятна с твоих крошечных нарядов.

– Я этого не помню.

Я веду его вокруг здания и опускаюсь на скамейку. Папа замирает на минуту у меня за спиной, а затем садится рядом. Мы смотрим на горы в свете заходящего солнца, прислушиваемся к журчанию небольшого ручья, протекающего неподалеку, и к реву проезжающих по шоссе машин, которые задают своеобразный ритм.

– Я вообще мало что помню, – признаюсь я.

– Знаю. Ты ведь была еще маленькой.

– Я помню, как ты брился.

Папа улыбается.

– Да. Тебя всегда это очаровывало. И ты тоже хотела это делать. Слава богу, твоей маме пришла в голову идея сделать бритву из старых кредитных карточек, после чего ты садилась на стульчик в ванной и брилась вместе со мной.

– Странно, что ангелу необходимо бриться.

Он проводит по гладкому подбородку.

– Мне и не нужно. Хотя иногда моя должность вынуждает отпускать бороду.

«Моя должность», – я мысленно прокручиваю это слово.

– Но в те дни, когда я жил с твоей матерью, для меня все было по-другому. Мне приходилось бриться, мыться, есть и пить.

– А сейчас нет?

– Сейчас нет. Потому что мне этого не нужно.

Он откусывает большой кусок мороженого и принимается хрустеть вафельным рожком. По его подбородку стекает капля, и я протягиваю салфетку, чтобы папа мог вытереться.

– Потому что у тебя есть другое тело.

– У нас у всех есть две ипостаси, – говорит он. – Душа и тело.

– Раз тело настоящее, то душа… призрачная, – предполагаю я.

– У людей да. Тело твердая оболочка, а душа – прозрачная. Пока они не разделятся. После этого тело обращается в прах, а душа переходит в другое измерение. И уже там принимает твердую оболочку.

– А у меня? – спрашиваю я. – На что похожа моя душа? Ты ее видишь?

– Она прекрасна. – Папа улыбается. – У тебя восхитительная душа. Как и у твоей матери.

На улице сгущаются сумерки. В нескольких метрах от нас начинает стрекотать одинокий сверчок. «Нужно ехать домой», – думаю я. До дома еще больше часа езды. Но я не встаю.

– А мама… попадет на небеса?

Он кивает, а его лицо светлеет. И тут я понимаю, что он рад ее смерти. Ведь если мама вознесется на небеса, то они, скорее всего, смогут видеться постоянно. Одна эта мысль наполняет папу счастьем, но он старается заглушить эти чувства и понять мои.

– Ее тело исчезает, – говорит он. – Так что вскоре она от него откажется.

– А я смогу навещать ее?

В моей груди расцветает надежда. Мы умеем пересекать грани, я же знаю это, мы можем переноситься на небеса и обратно. Мама уже бывала там, по крайней мере один раз. Так что и я смогу туда попасть. И мне было бы не так грустно, если бы я могла время от времени видеться и общаться с ней. Вновь слышать ее советы, шутки и остроумные замечания. А значит, я ее не потеряю.

– Ты можешь отправиться на небеса, – говорит он. – Триплары способны перемещаться между мирами. Димидиус не сможет сделать этого самостоятельно, но Триплары могут научиться этому и путешествовать в одиночку.

Это так радует меня, что аж хочется смеяться.

– Но ты вряд ли увидишь свою мать, – продолжает папа. – Когда она покинет этот мир, для нее начнется новое путешествие, и ты не сможешь сопровождать ее.

– Но почему?

Я понимаю, что мой голос сейчас больше напоминает хныканье трехлетки, которому хочется к маме, но ничего не могу с собой поделать. Я вытираю внезапно проступившие на глазах слезы, которые еще больше раздражают меня. А затем вскакиваю на ноги и выбрасываю остатки мороженого в урну.

Папа ничего не говорит, отчего я чувствую себя еще более нелепо.

– Нам пора, – объявляю я. – Все будут гадать, куда мы пропали.

Папа доедает рожок и идет за мной к машине.

Следующие полчаса мы проводим в тишине, пока едем мимо сверкающих фермерских домов, которые стоят в стороне от дороги, и разгуливающих по темным полям лошадей. Затем мы заезжаем в сосновый бор и добираемся до указателя на Титон-Пасс, где стоит указатель на Джексон-Хоул. Папа не выглядит сердитым, словно он уважает мое желание собраться с мыслями. Я ценю это, но при этом чувствую себя еще более глупо.

– Прости, – наконец не выдерживаю я, когда мы начинаем спускаться со склона к Джексону.

– Я люблю тебя, Клара, – говорит он через несколько мгновений. – И хочу, чтобы ты это чувствовала. Хорошо?

– Да.

– И обещаю тебе, что однажды ты снова увидишь свою маму.

Это радует, ведь папа из тех парней, которые никогда не нарушают свои обещания.

Во время ужина, на котором собрались мы с папой и Джеффри, царит тишина. Брат практически заглатывает еду, чтобы поскорее скрыться в комнате. От этого папа грустит, ну, или испытывает что-то, наиболее близкое к грусти из арсенала ангелов.

– Мне понравилось, как мы сегодня пообщались, – говорит он, когда мы принимаемся загружать посудомоечную машину. – Мне всегда этого хотелось.

– Раньше ты мне звонил, – напоминаю я. – Но мне казалось, что разговаривать тебе не хочется.

– Мне было трудно притворяться, – говорит он, опустив взгляд.

– Ты имеешь в виду – лгать мне?

– Да. Потому что для нас это неестественно. Это причиняет боль.

Я киваю. В этом есть смысл. Наконец я понимаю, почему наши разговоры были столь неуклюжими.

Конечно, это не возместит потерянное нами время. Но это помогает.

Улыбнувшись папе, я извиняюсь и отправляюсь в свою комнату, чтобы сделать домашнее задание. Но не проходит и десяти минут, как на крыше объявляется Кристиан. Он подходит к окну и, посмотрев на меня, стучит по стеклу.

Я открываю.

– Ты не должен здесь появляться. Это небезопасно. Ты не забыл, что где-то там бродит Чернокрылый?

Он обводит меня внимательным взглядом.

– Странно, но мне показалось, что сегодня Семъйязу прогнал ангел. И я решил, что теперь здесь безопасно.

– Ты это видел?

– Я подошел к окну в конце коридора на втором этаже. И это выглядело довольно впечатляюще. Особенно крылья.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому выпаливаю глупость:

– Хочешь зайти?

Кристиан колеблется. Он никогда раньше не бывал в моей комнате.

– Ладно.

На меня накатывает смущение оттого, насколько девчачьей выглядит моя комната и как много в ней розовых вещей. Я быстро кидаю под кровать розового плюшевого мишку, а затем хватаю бюстгальтер со спинки кровати и пытаюсь незаметно забросить его в корзину для белья. После этого заправляю выбившуюся прядь волос за ухо и старательно отвожу взгляд от Кристиана.

Он, кажется, смущен не меньше меня, не зная, что делать в подобной ситуации. И именно в этот момент раздается стук и в комнату заходит папа, усугубляя наше состояние.

– О, привет, – глядя на Кристиана, говорит он.

– Папа! Это… ну…

– Кристиан Прескотт, – подсказывает папа. – Эти глаза трудно не узнать.

Мы с Кристианом смотрим друг на друга, сбитые с толку этим заявлением. А затем меня охватывает беспокойство от мысли, что Кристиан решит, будто я, как влюбленная дурочка, рассказывала папе о его глазах.

– Меня зовут Михаил. Я отец Клары, – протягивая руку, представляется папа.

Забавно, что он говорит это так же спокойно, как и всегда. Кристиан не колеблется. Он обхватывает папину руку и пожимает ее.

– Просто невероятно, действительно невероятно, насколько ты похож на свою мать, – с улыбкой говорит папа.

– Вы знали мою маму? – Кристиан изо всех сил старается, чтобы его голос звучал спокойно.

– Довольно хорошо. Она была очаровательной женщиной. И очень хорошей.

Кристиан на минуту опускает глаза, а затем поднимает их и встречается с папой взглядами.