Джеффри кивает, а затем опускается перед ней на колени и обнимает ее. Отвернувшись от окна, я вздрагиваю, увидев папу, который стоит у камина с бокалом красного вина в руке. Его глаза светятся в полутьме.

– Пора собрать все свои силы, Клара, – говорит он. – Ее время пришло.

Я молча киваю. А затем шагаю к папе, желая напитаться его радостью, позволить ей наполнить меня и утихомирить боль, разрастающуюся в груди.

19 Слово на «у»

19

Слово на «у»

Я просыпаюсь еще до рассвета со странным чувством дежавю. Ловя ртом воздух, я сажусь на кровати, а затем соскакиваю с нее и несусь вниз по лестнице. У самого входа в мамину комнату сталкиваюсь с Кэролин.

– Сегодня, – кивнув мне, говорит она.

Через несколько минут мы собираемся у маминой постели, Джеффри, на время отбросивший свою злость, притащил стул из кухни, сел у кровати и уперся локтями в колени. Его взгляд не отрывается от маминого лица. Билли стоит в углу, не говоря ни слова, но всякий раз, когда мама смотрит на нее, расплывается в улыбке. Кэролин порхает по комнате, то щупая пульс, то тщетно пытаясь заставить маму что-нибудь попить. А папа сидит в изножье кровати, пытаясь разрядить атмосферу шутками про ангелов.

– Вы знаете, почему ангелы умеют летать? – спрашивает он нас.

Мы все дружно качаем головами.

– Потому что мы очень легкомысленны.

Да, это просто убийственные шуточки. Но его присутствие успокаивает. Папа провел с нами чуть больше недели, но я уже привыкла к нему, к излучаемой им радости, к его спокойствию и странному чувству юмора, которое так похоже на мамино.

Я же сижу рядом с ней, держа ее за руку, и жду. Мы все ждем. Словно мы спицы колеса, а мама его центр, ступица.

– Все такие серьезные, – шепчет она. – Боже, неужели кто-то умирает?

Но вскоре она перестает говорить. Это требует слишком много усилий. Она спит, а мы молча наблюдаем, как опускается и поднимается от вздохов ее грудь. Мне ужасно хочется в туалет, но я боюсь выходить из комнаты. Вдруг она умрет, когда меня не будет рядом? Что, если я пропущу этот момент? Так что я скрещиваю ноги и жду, рассматривая ее руку, лежащую в моей ладони.

Она снова надела тоненькое серебряное обручальное кольцо. И я вдруг понимаю, что наши с ней руки очень похожи. Вот только ее руки стали хрупкими и легкими, словно внутри полые косточки, как у птиц. Но ногти у нас идентичные. А еще то же расстояние между суставами, длина пальцев и даже вена, которая пересекает тыльную сторону левой руки.

Так что все, что мне нужно, чтобы ощутить рядом маму, – это посмотреть на свои руки. Мама делает глубокий, прерывистый вдох и открывает глаза. Я тут же забываю о своем желании пописать.

Она смотрит на папу. А он тянется к ее второй руке, потому что первую я сжимаю изо всех сил, и целует ее запястье. Мама обводит комнату широко раскрытыми голубыми глазами, но я не уверена, что она видит хоть кого-то из нас.

Ее губы шевелиться.

Кажется, она шепчет: «Как красиво».

И в этот момент папа исчезает, отвлекая мое внимание. Он исчезает в воздухе прямо на наших глазах. Еще секунду назад он сидел на кровати и держал маму за руку, и вот его нет.

И я не сразу осознаю, что мама тоже ушла. Вокруг становится так тихо, что мне сразу следовало догадаться. Мы все затаили дыхание. Мама все так же лежит на подушках с закрытыми глазами. Но ее самой больше нет. Ее грудь не двигается. А сердце перестало биться. Ее тело здесь, но душа ушла.

– Аминь, – говорит Билли.

Джеффри вскакивает на ноги, и в тишине скрежет его стула кажется невероятно громким. Его лицо напоминает маску: поджатые губы, нахмуренные брови, покрасневшие глаза. И одинокая слеза, скатывающаяся по щеке к подбородку. Он яростно стирает ее и выбегает из комнаты.

Через мгновение громко хлопает входная дверь. Он заводит двигатель пикапа и с пробуксовкой уносится по подъездной дорожке, разбрасывая в стороны гравий.

Из моей груди вырывается странный звук. Это не стон, а задушенный болезненный крик, словно у меня сейчас лопнет сердце.

– Билли… – в отчаянии шепчу я.

Она тут же подходит ко мне и опускает руку мне на плечо.

– Дыши, Клара. Просто дыши.

Я сосредотачиваюсь на своем дыхании, заставляя воздух проникать внутрь и вылетать из легких. Не знаю, сколько времени мы проводим в такой позе, пока Билли до боли впивается в мое плечо пальцами. Но меня радует эта боль, ведь это означает, что я все еще жива, и, в отличие от мамы, моя душа все еще в теле.

Проходит несколько секунд. Или минут. А может, и часов. И мне приходит в голову, что мамина рука все еще теплая в моей руке. Стоит мне отпустить ее, она тут же остынет. И мне уже не доведется взять ее за руку.

Небо затягивают серые облака, а в стекла ударяют мелкие капли. Но в такой момент, как сейчас, дождь кажется вполне уместным. Необходимым.

Я смотрю на Билли.

– Это ты сделала? – Я киваю в сторону окна.

На ее лице появляется странная, болезненная улыбка.

– Да. Знаю, это глупо и слишком по-человечески, но ничего не могу с собой поделать.

– Я не хочу отпускать ее.

Это одна из тех фраз, которые не сотрутся из памяти, как и дрожащий, надломленный голос, которым я ее произнесла.

– Я знаю, малыш, – таким же голосом произносит Билли. – Но ты же понимаешь, что сейчас держишь не ее. Ведь это уже не она.

Затишье длится недолго, и вскоре на нас обрушивается шквал звонков. А через некоторое время приходят первые сочувствующие. И я, как единственный оставшийся в доме член семьи, чувствую себя обязанной встречать их и благодарить за чрезмерные соболезнования и принесенную еду. Боже, почему меня никто не предупредил насчет еды? Когда такое случается, когда умирает твой любимый человек, люди несут тебе еду. И теперь в нашем холодильнике хранится: одна гигантская лазанья, три разных, но по-своему отвратительных салата с макаронами, два фруктовых салата, вишневый пирог, два яблочных пирога и яблочный крамбл, блюдо с жареной курицей, запеканка с неизвестной начинкой и салат из шпината, клюквы и грецких орехов, который принесли вместе с целой банкой соуса с голубым сыром и мясным рулетом. Неудивительно, что полки прогибаются от тяжести.

Но самое главное, что, хотя еды в доме хватило бы, чтобы прокормить население Китая, мне совершенно не хочется есть.

А затем мне и вовсе начинает казаться, что каждый человек, появившийся на нашем пороге со словами: «Я очень сожалею, Клара. Если вам что-то понадобится, звоните без раздумий», – откалывает от меня по кусочку.

– Ты тоже удивилась, какой милой она стала? – бормочет Билли, наблюдая за уходом Джулии – да-да, той обладательницы ангельской крови, которая засыпала нас своими язвительными вопросами на последнем собрании общины, – принесшей нам один из тех отвратительных салатов и свои соболезнования.

– Меня так и подмывало сказать, что Семъйяза прячется в лесу.

Темные глаза Билли округляются.

– Он действительно там?

Я качаю головой.

– Нет. Думаю, трудно противостоять папе, когда он желает тебя изгнать. Мне просто хотелось ее припугнуть.

– Понятно. Надо было сказать ей это. И мы бы проверили, как быстро она умеет летать.

Мы с Билли улыбаемся друг другу. Хотя нам и не до шуток. Боль все еще разъедает меня изнутри, словно в груди появилась огромная дыра. Я ловлю себя на том, что осторожно прижимаю руку к этому месту, опасаясь, что она настолько огромная, что туда сможет провалиться кулак.

Билли смотрит на меня.

– Почему бы тебе не подняться в комнату? Тебе не обязательно общаться с этими людьми. Я позабочусь обо всем.

– Хорошо, – соглашаюсь я, хотя и понимаю, что вряд ли найду себе занятие наверху.

Когда я добираюсь до своей комнаты, то вижу Кристиана, сидящего на карнизе. Наверное, это странное место, чтобы принимать посетителей, но мне уже все равно. Боль сменяется пугающей пустотой, которая в каком-то смысле даже хуже. Радует уже то, что я не могу почувствовать эмоции Кристиана по ту сторону окна. Или его воспоминания о нашем поцелуе.

«Когда ты прилетел?» – мысленно спрашиваю я.

«Давно. Около девяти».

Но даже это не удивляет меня, хотя и должно. Ведь мама умерла за несколько минут до десяти часов.

«Я же обещал, что буду здесь, – мысленно говорит он. – Но ты можешь не обращать на меня внимания. И делать что хочешь».

«Я хочу поспать».

«Хорошо. Я буду здесь».

Я ложусь поверх одеяла, не утруждая себя тем, чтобы накрыться, и поворачиваюсь лицом к стене. Даже если Кристиан и не смотрит на меня, мне так комфортней.

Кажется, мне следует поплакать. Но я не проронила еще и слезинки. Почему я до сих пор не плакала? Я уже несколько месяцев ною из-за каждой мелочи, жалея себя. А когда действительно появляется важный повод, мои глаза сухи. Нет и намека на слезы.

Джеффри плакал, Билли свои рыдания превратила в дождь. А я не могу ничего выдавить.

И внутри лишь пульсирует боль.

Я закрываю глаза. А когда снова открываю их, то оказывается, что прошло два часа. И хоть солнце клонится к закату, я не чувствую себя отдохнувшей.

Но Кристиан все так же сидит на крыше.

Внезапно меня охватывает желание позвать его, попросить зайти в комнату и лечь рядом. Побыть со мной, как это было в ту ночь, когда я узнала о правиле ста двадцати лет. Только в этот раз мне не хочется, чтобы он прикасался ко мне. Или разговаривал со мной. Или делал что-то еще. Но, возможно, если он приблизится ко мне, я наконец что-то почувствую. Может, я смогу заплакать, и тогда боль уйдет.