Нас обоих звал лес: нежно, настойчиво, так, что противиться было нельзя. Ивель, наверное, понимала меня – или делала вид, что понимает. Я был благодарен Господину Дорог за то, что он послал мне её: сильную, бойкую, милосердную. Мы говорили с ней долго и много: о том, что я не оставлю ни её, ни нерождённого сына, что всё равно буду княжить в тереме, что людское во мне не уйдёт – не сразу, по крайней мере.

Мы с Огарьком приходили к кромке Великолесья – спящего и величественного даже в своём зимнем сне. Приходили и знали: там – наш общий дом. Я – рождённый и не справившийся с лесной сущностью, он – обещанный. Так должно быть, а кто мы такие, чтобы противиться?

Весной из Царства вернулась Пеплица. Она не говорила, что случилось с Сезарусом, но править за него стала царица Азария. Царство пережило непродолжительную братоубийственную войну и из мёртвого, утонувшего в собственных распрях, постепенно оживало. Меня это радовало: пусть царская земля здравствует и занимается своим благополучием, а у нас, в Княжествах, всё будет по-своему.

Однажды я набрался смелости и спросил у Смарагделя про свою мать. Как бы невероятно это ни звучало, но я избегал разговоров о ней, да только рыжеволосая женщина, привидевшаяся мне в бреду, стала часто являться во снах. Спросил всего однажды и узнал от Смарагделя, что звали её Нивья, что это в неё я рослый и рыжеволосый, что она из купеческого рода Телёрхов. Что растила меня до пяти зим, а потом продала князю: был у неё уговор с Господином Дорог, а князь желал сокола-полукровку, непременно нечистецкого сына, чтобы летал по лесным тропам и мог, если потребуется, ворожить. Больше я ничего не хотел узнавать о матери. И видеть её не хотел.

Моё имя, Ле-рис, по всей видимости, сложилось из имён её родителей: Лебен и Рисья. Я считал, этих знаний достаточно, чтобы уважать и не ненавидеть.

* * *

Звонкая весна всё постепенно расставляла по местам, как неизменно расставляло неумолимое время.

– Снова ты всех перехитрил, – сказал мне Огарёк, когда мы в очередной раз ступили под сень Великолесья – сонного, но уже постепенно просыпающегося. – Не только людские земли станут твоими, но и нечистецкие тоже.

– Не говори это Смарагделю, – хмыкнул я. – Я не стану претендовать на его часть Великолесья.

– Но сможешь со временем, как самый сильный сын. Так же как Трегор может просить у Тиненя власти над озёрами.

– Он тоже двойной князь, выходит: скомороший и водяной.

Мы рассмеялись.

Капель падала нам на плечи, заставляя ёжиться. Лес звал меня запахами, звуками и чем-то незримым, что успокаивало боль в груди и делало меня не резким и злым, а плавным, задумчивым даже. Там был мой дом.